Но физиономия исполнилась очень уж нездорового, синюшно-бледного колера, а в пот бросало так, что даже борода промокла и повисла пегими сосульками. Даже на разделявшем их расстоянии Мазур слышал, что поганый старец хрипит, словно запаленная лошадь, становясь все бледнее. А ведь, пожалуй, не дойдет, еще километров семь, не меньше…
Сняв с пояса флягу, Мазур тяжело поднялся, остановился над Джен и, аккуратно наклонив горлышко, пролил ей на лицо тоненький ручеек. Она моментально открыла глаза, села:
– Какого черта, всю косметику… – и старательно принялась промакивать щеки платком.
– Это тест, – с ухмылкой сказал Мазур. – Если в такой ситуации женщина начинает беспокоиться о косметике, значит, умирать не собирается, и можно бежать дальше…
– Ох… – простонала она, падая навзничь.
– Вставай, – безжалостно сказал Мазур. – Пора… Майор!
Цепочка выстроилась в прежнем порядке, но Кузьмич, едва его подняли за скованные сзади руки, осел со стоном, вытянул ноги, прислонившись спиной к стволу и немилосердно пачкая сюртук смолой.
Махнув майору, чтобы трогался, Мазур подошел, жестом отослал Петрова, старательно державшего пленника под прицелом, секунду всматривался и властно сказал, уже зная все наперед:
– Встать. Вперед. Прикончу.
Мимо них пробежал рысцой замыкающий. Кузьмич не шелохнулся, молча смотрел на Мазура снизу вверх, и в глазах не было ни страха, ни мольбы – совершеннейшая пустота, ясное осознание финала, не обремененное протестом…
Они еще миг мерились взглядами. Потом Кузьмич, вяло шевеля бледными губами, прошептал:
– Руки хоть развяжи, дай перекреститься…
Вряд ли прижившийся при Прохоре бывший уголовничек играл – помня прошлое, Мазур не сомневался, что это все всерьез, и староверские замашки, и набожность.
Возможно, он был верующим с самого детства – ничего удивительного для затерянных в этих местах староверских селений. Вот только времени не было…
Мазур, заведя руку за спину, большим пальцем сдвинул узкий металлический язычок предохранителя. Подобной минуты он ждал много дней, еще с той поры, как оказался на нарах в бараке, – но теперь, когда наступил миг расплаты, ровным счетом ничего не чувствовал.
Даже горячей жажды убить. Некогда было чувствовать. Вереница людей в камуфляже уже скрылась из глаз, их еще следовало догонять.
Он лишь сказал негромко, отведя глаза:
– Суди, Господи, не по делам нашим, а по милосердию твоему…
И, одним движением переместив автомат из-за спины, нажал на спуск. Серия приглушенных щелчков.
