Поэтому следственные органы обязаны обвинить вас по третьей части, и судьи могут вынести постановление конфисковать не только те пять тысяч рублей, которые вы вчера положили в сберкассу аэровокзала, но и домашнее имущество.
Хотя допрос Остроумова Антоном был продуман заранее, но такого эффекта он не ожидал. Остроумов буквально разинул рот, словно ему мертвой хваткой сдавили горло, и уткнулся лицом в ладони. Больше минуты он приходил в себя и еле-еле выдавил поникшим голосом:
– Пять тысяч – мои сбережения.
– Не узнаю Кудрявого, – вмешался Степан Степанович.
– Так по-детски вы, Остроумов, никогда на прежних допросах не лепетали.
Плечи Остроумова затряслись, будто он заплакал.
– Не надо истерик, – строго сказал Антон. – Говорите начистоту, на суде это зачтется. Будете запираться, придется напомнить еще одну статью из уголовного кодекса. Сто семьдесят четвертую. Знаете такую? Там за получение взятки тоже до восьми лет лишения свободы полагается.
Остроумов поднял голову и уставился на Антона остекленевшими круглыми глазами.
По впалым щекам катились частые слезы, но взгляд был решительным, злым. Проглотив слюну и глубоко втянув воздух носом, он заторопился:
– Деньги дал мне врач Айрапетов, чтобы магазинчик от себя отмести. Чувствую, Игорь Владимирович сблатовал на него ребяток и попался с бритовкой. Ради всевышнего, не пишите мне сто семьдесят четвертую, расскажу все как на исповеди у батюшки.
– Вы знаете, чем оговор наказывается?
– Кудрявый никогда свою вину не клеил другим! Чужую на себя брал, бывало такое, но чтобы свою на кого… – Остроумов вытер лицо, заискивающе повернулся к Стукову.
– Степан Степанович, разве я когда был сявкой?
– Вы рассказывайте, рассказывайте, – хмуро посоветовал ему Стуков.
– Все расскажу, все! – Остроумов, как заводной, повернулся к Антону. – Игорь Владимирович вчера утром попросил срочно приехать в аэропорт. Встретились в сберкассе. «Выручай», – говорит и пять косых наличными предложил. Прикинул: «Пять тысяч – не пять рубликов.
За пять тысяч горбушку надо погнуть! Пристрою на книжечку и пойду с повинной. На худой конец больше трех лет не отвалят». Для храбрости выпил коньячку, а поскольку я этой гадостью не злоупотребляю, раскис хуже бабы. Игорь Владимирович на всякий случай таблеточку дал. Прозевал я с ней, на постового нарвался, – Остроумов опять уткнулся в ладони: – Как в воду Степан Степанович глядел – неудачник я самый распоследний. Блатной куш подворачивался, и на том сгорел.
