Выглядываю оттуда одним глазом, вижу – мужик по магазину мелькнул. Подскочил к стене, вроде электрическим выключателем щелкнул и сразу к прилавку затопал. Одеколонные флаконы звякнули, похоже, забулькало что-то… В этот миг молния как полоснет! В магазине стало светло, как будто лампочки включили. Смотрю, Гога-Самолет с перепугу за прилавок присел. Я из своего укрытия – к дверям. Зацепился, вешалки повалились, ящики какие-то загремели… Гога как заорет!.. Я кое-как выпутался из-под вешалок, только на крыльцо вываливаюсь – опять молния! Вижу, что-то лохматое к крыльцу прет: не то баба, не то привидение… – Мохов перекрестил живот.
– Во крест даю, чуть от страха коньки не отбросил. Ладно, железяка в руках была. Я этой железякой ее и шарахнул, а сам, дай бог ноги, рвать от магазина…
– Как Гога-Самолет в магазин попал?
– Уже говорил, через окно залез, – Мохов опять закрестился. – Только крест даю, он без сговора со мной лез. Богом клянусь, без сговора! Групповой не было, начальник…
– Кто отключил сигнализацию?
– Уже говорил, электричество было выключено.
– Кто выключил? С электромехаником Лаптевым договорились?
Мохов ударил себя кулаком в грудь:
– Начальник, гад буду, не договаривался» Может, Гога-Самолет договорился, а я, под шумок, вперед его успел.
– Вы Айрапетову полный карман часов обещали, Как намеревались их взять?
– Да я ж для понта ему загнул, чтобы денег взаймы.
– А ночью в магазин пошли, рюкзак с собою взяли. Как это понимать?
– Чутьем чувствовал, что энергии не будет.
– Наивно, Мохов, очень наивно, – Антон нахмурился, помолчал. – Куда дели украденные часы?
– Загнал Айрапетову по дешевке, а одни совсем бесплатно отдал за то, что билеты нам с Федей на самолет добыл. Народу на аэровокзале было битком, без блата к кассе не пробиться.
– Как часы попали к Остроумову?
– Не было в деле Остроумова! – испуганно закричал Мохов.
– Но ведь он принес нам часы.
– Крест… Не знаю!
– Кто писал Костыреву письма? С какой целью?
– Никаких писем не знаю.
Никаких!
– Кроме тебя, некому… – хмуро сказал Костырев.
– Федя, крест… – начал Мохов, но, столкнувшись с презрительным взглядом Костырева, осекся.
Больше, сколько Антон ни старался, ничего вразумительного Мохов не показал. Создавалось впечатление, что из какого-то безотчетного страха он всеми силами, порою до наивности, скрывает истину. Категорически отрицал Мохов участие в деле Остроумова и связь с Гогой-Самолетом. Антон был вынужден прекратить допрос.
