Эля уже закончила разговор и стоит рядом с тем чуваком.
Я подхожу ближе и считываю, наконец, в полумраке слабо освещенного балкона фигуру и черты лица. Узнаю, конечно, сразу же.
Тимофей Агаев оглядывается, качает головой и сообщает Эле с усмешкой:
— А я все гадал, кто из братьев сегодня с тобой. Оказывается, старший. Его очередь?
— Твои шутки не оригинальны, Тим, — выдаю с улыбкой. — Придумай что-то, чего я не слышал хотя бы за последние пару часов.
— Раздолбал Сливу? Эпично было, я запись видел.
Ответить не успеваю, потому что он произносит с какой-то пробирающей горечью:
— Привет, Пла-то-ша.
Руки не протягивает — знает, что не пожму. Поворачивается к краю. Держась за бортик, наклоняется вниз. Я делаю инстинктивное движение вперед, чтобы схватить, но Тим тормозит в более-менее безопасной позиции. Черт. Сердце успело екнуть.
Замираем оба.
Элина смотрит на меня, глаза у нее круглые. Она стучит пальцем по виску. Киваю.
Мы с Агаевым до роковой аварии дружили лет десять. Его уничижительное «Платоша» — родом из детства.
Голос Эли звучит взволнованно:
— Тимофей, а пойдем-ка в клуб? Ты не в порядке.
Он пьяно хохочет:
— Я всегда не в порядке.
— Но сегодня еще и бухой в кашу, — дополняю. — Ты с кем?
Он оборачивается, бросает на меня тяжелый взгляд. Потом снова наклоняется и пялится вниз. Да так завороженно, что тошнота подкатывает к горлу. Я прикидываю, как быстро смогу схватить. Если вдруг что."
"— Тим, идем, — говорю по возможности спокойно. В моих венах тоже алкоголь, и эмоциональный фон непросто выравнивать.
— Позвать кого-то?
— Проваливай. Блядь, Пла-то-ша, на хрен проваливай отсюда. Я не звал ни тебя, ни твою сердобольную подружку.
Мы с Элиной переглядываемся. Она пожимает плечами. Агаев добавляет:
— Побуду один.
— Эй. Ты ведь ничего плохого не задумал? — спрашивает Эля осторожно.
Он поднимает глаза и криво улыбается. Я ловлю его взгляд — пустой, равнодушный ко всему на свете. Это тоже свобода, но совсем другая. Свобода, порожденная отчаянием, а оттого — до жути опасная.
Тим давно здесь сидит. Возможно, весь вечер. Губы синие, дрожат. Глаза воспаленные, красные. Выглядит паршиво. Я видел его таким только единожды — в день смерти Федора. Становится не по себе.
Агаев поспешно отворачивается и смотрит вниз.
— Только хорошее, — отвечает он. — Не волнуйся, детка. Только хорошее. — Улыбается шире, вновь завороженно пялится в темноту.
Вид у Эли реально испуганный. И я трезвею.
Этот человек убил моего дядю.
