Вот только слова в строчки не складываются, потому что я все еще не могу отойти от ошеломительного унижения.
Не успеваю я спуститься со стола, как хмурые коллеги подходят к двери и как будто загораживают меня широкими спинами. Смолин оказывается впереди, он руки на груди сложил и на полном серьезе ругается с Рыбаковым.
— Кладовки у нас в хозблоке, Платон, а здесь целая комната! Огромная! — рычит тот. — Когда я начинал работать, мы втроем в такой сидели. И Элине Станиславовне нравится, не так ли? — значительно повышает голос, обращаясь ко мне.
Интуиция подсказывает, что это прямая угроза: дескать, тебе еще два года здесь жить, девочка. Но едва я открываю рот, Смолин перебивает:
— Условия нечеловеческие, рассматривать мы их не будем. Перестаньте на нее давить.
— Не вы ли сами требовали привести кабинет в порядок?
— Требовал, потому что нам нужна собственная кухня.
— Кухня есть общая на первом этаже, плюс рядом хорошие столовые. Платон, я обещал позаботиться о московских коллегах, обустроить достойное рабочее место и предоставить необходимые условия.
Тем более Элине Станиславовне нравится.
— Ей не нравится, — надавливает Платон интонациями. — И давайте вопросы об обустройстве рабочих мест моей команды впредь будут решаться через меня.
Тишина длится пару ударов сердца.
— Элина Станиславовна, вам нравится новое рабочее место или нет? — требует выбрать сторону Рыбаков. Немедленно.
Иначе будет плохо всем, в том числе, вероятно, Смолину."
"Команда не двигается с места, продолжая меня заслонять.
У Платона желваки на скулах очерчиваются. С одной стороны, не хочется его подводить, заступился же. С другой — надо как-то сгладить.
— Всегда любила темные, душные углы, — отзываюсь нейтрально. И, набравшись смелости, выхожу из каморки.
Рыбаков мысленно желает мне мучительной смерти. Это читается в глазах столь явно, что становится не по себе.
— Платон, зайдешь ко мне после планерки, — говорит он коротко. — Хорошего дня, коллеги.
— Хорошего дня! — отвечаем мы, провожая начальство.
Когда дверь хлопает, обмениваемся ободряющими взглядами.
Платон заходит в кладовку, скидывает кроссовки и забирается на стол, рывком открывает-таки форточку. Впервые за утро получается сделать большой глубокий вдох.
Следующий час парни двигают столы и спорят, кто где сядет. Оказывается, это очень важно. В какой-то момент сдаюсь и умоляю вернуть меня в кладовку, но вскоре проблема находит решение, и я усаживаюсь за свой новенький стол у окна.
