— Егор, твою мать! Я облился сильно! — Дверь дергают.
Платон. Нарушитель — Платон Смолин, чтоб его. Но облегчения не наступает: он орет как зверь раненый. Вряд ли изнасилует или прибьет, все же кандидат наук. Хотя кто его знает. В таком-то настроении.
Лучше умру, чем пущу его.
— Я не одета, подожди минуту...
Беспомощно смотрю на одну побритую ногу, вторую намыленную. Споласкиваю ее и кидаюсь было к полотенцу, но новый удар по двери такой силы, что крошечный шпингалет вырывается с резьбой.
Шок вяжет по рукам и ногам.
Я перестаю дышать и обмираю.
На следующем ударе дверь распахивается настежь и в душевую врывается Платон, на ходу стягивая футболку.
Глава 17
Удары сердца быстрые, тяжелые, словно оно окаменело. До боли в груди и гула в ушах. Я делаю шаг назад. Еще один. Шаркаю по полу в состоянии оцепенения.
Время замедляется. Я пытаюсь осознать происходящее и представить, что можно использовать как оружие. Страх лижет кожу холодом, я будто в быструю черную реку падаю.
Сердце мое бедное истошно долбится о грудную клетку.
Позади стена. Вздрагиваю, прижавшись.
Платон двигается быстро, даже хаотично. Проносится мимо, чуть не поскользнувшись. Нащупывает кран, врубает холодную воду и встает под поток, трясется. Тянется к полке, шарит по ней рукой будто вслепую.
Мои прекрасные баночки падают на пол одна за другой. Он ругается сквозь зубы. От кислородного голодания голова кружится, но дышать я, кажется, разучилась окончательно.
Забиваюсь в угол, пялюсь на живот и плечи Смолина. Капец, какой он здоровый, когда вот так близко один на один.
В жизни таким не кажется.
— Блядь, сука, — басит себе под нос грубо. Так, как никогда со мной не разговаривал. — Дай мыло. А-а-а… Щиплет пиздец.
Мыло?
Моргаю. Я тут голая, а ему нужно мыло?
Прищуриваюсь, осмелев.
Он тем временем стягивает синий задрипаный комбез механиков вместе с боксерами. И в этот момент, разглядывая его член, я понимаю, что Платон зажмурился и натурально ничего не видит. Следом доходит значение слова «облился».
Он облился чем-то химическим. Видимо, голову и лицо. На плечах выступают крупные красные пятна.
В ушах все еще бахает, в груди болит на откате, но я включаюсь.
Подхожу, отбираю у него скраб, пока не начал для полной гаммы ощущений тереть рисовой пудрой пострадавшую кожу.
Смолину явно больно, а я вроде бы никогда не была эмпатом, боже упаси, но почему-то сама словно съеживаюсь, пропуская через себя то, что испытывает он.
— Сейчас, блин, секунду, — бормочу.
