Нахожу на полу и вручаю ему гель для душа.
Платон застывает. Прочищает горло.
— Элина?! Твою мать, Элина?! — Искренний шок в его голосе вводит в ступор.
При этом он крутит бутылочку, пытаясь нащупать крышку. Она хитро открывается, это профессиональный уход, — откуда ему знать?"
"— Дай мне. Ничего ты не умеешь.
Беру его руки, поворачиваю ладонями вверх, открываю, выдавливаю. Он начинает отчаянно мылить волосы, лицо, смывать. Подставляет ладонь, я выдавливаю еще. Пока Платон лицо трет, капаю гелем на его плечи и вспениваю.
Он рывком отстраняется.
— Не надо руками, обожжешь пальцы.
Хватаю свою собственную розовую мягонькую мочалку, жертвую ей. Смываю пену с его плеч, лопаток, спины, поясницы. Ниже... пусть уж сам.
Платон перешагивает через одежду и ногой отпинывает намокшие штаны с боксерами в угол. Снова мылит лицо.
Вода прохладная льется. Ради такого душа можно было и не приезжать. Платон трясется натурально, и я тоже вместе с ним.
— Ты чем так? — спрашиваю и сама поражаюсь сочувствию, которым наполнился голос.
Обычно я так не делаю. — Пятна идут, кожа может и вздуться.
— Тосолом, — хрипит.
— Ядреный какой-то. Так и ослепнуть недолго. Эй, ты не ослеп? Мамочки!
— Не рискую пока глаза открывать, — усмехается он.
Напряжение чуть спадает — если Смолину весело, значит, жить будет.
— П-правильно. — Я вновь намыливаю его плечи, он подставляется под воду, смывая пену. С хохотком добавляю: — Вот и не открывай. Потому что я вообще-то тут голая.
Платон оборачивается мгновенно. Вспыхиваю свечкой!
Вцепляюсь в его плечи и отскакиваю, чтобы по-прежнему оставаться за спиной.
— Эй-эй-эй, шустрый. Только попробуй на меня посмотреть!
— Глаза проверь, не красные?
— Клянись, что не обернешься, пока не разрешу. — Я впиваюсь ногтями в его кожу, и он чуть дергается, правда не отталкивает.
Крепкие у него плечи, а под одеждой-то и не видно. Спина мускулистая. Я сжимаю еще раз просто потому, что могу, и оказывается, трогать спортивное тело приятно. На этой мысли зачем-то выпаливаю:
— Я цыганка наполовину, нам такое нельзя.
До свадьбы.
— Эм. Да? Окей. — Платон крутит кран, делая воду теплее.
— Не оборачивайся. Стой так. Иначе напишу на тебя заяву.
Кидаюсь к полотенцу и обматываю его вокруг груди.
Шея и плечи у Смолина красные-красные. Мое сердце ожило и колотится где-то в горле, руки дрожат, а пустота в животе такая, что туда можно Нью-Йорк спрятать со всеми его высотками. Суечусь вокруг, как наседка. Вроде уже смыли, а я все не могу успокоиться, нервничаю.
