Слева молот, справа серп

Много у нас радостей, – сбивчиво поддакивал Гвидо. – Просто период у меня в жизни не самый лучший.

– А мы этот период забудем. А другой период мы раскрасим в цвета радуги…

Поступки выпившей женщины намного непредсказуемее мужских. В пьяном мужчине обычно просыпается либо агрессор, либо романтик. В изрядно принявшей даме может пробудиться кто угодно, от маленькой девочки до ненасытной самки. В Антонине Ульяновне Жмакиной ожила изголодавшаяся тигрица. Прижав к себе обмякшего от неожиданности официанта, она впилась в его тонкие, сухие губы.

– Я же твое письмо три раза прочла, демон… Я же вся влагой пропиталась, Гвидушка… Бери, бери меня без устали.

– Да, Тоня, да… – пытался настроить себя ошарашенный официант.

Жмакина повернулась задом, уперла ладони в кору вековой сосны и изогнулась, широко расставив ноги.

– Ну где, где этот мощный таран? Вонзи в меня его, Гвидушка.

– Сейчас, Тонюшка. Сейчас, милая.

Расстегнув ширинку, Гвидо спустил штаны. Резким движением задрал юбку ответственной за культуру и вспомнил фотографии, размещенные в том самом журнале, что привез из Роттердама его друг-моряк. Постарался воскресить в памяти сцены порнографического фильма, который он с компанией смотрел на квартире у приятеля. Гвидо очень запомнилась негритянка, удовлетворяющая себя искусственным членом. Он представил соитие с Ирой, но все попытки заставить орган взбодриться были тщетны.

– Ну что же ты медлишь, похотливый скакун? – стонала Жмакина.

Взяв Антонину за бедра, Гвидо прижался к пухлым ягодицам в надежде, что соприкосновение с женской плотью заставит член проявить сознательность. Не помогло и это.

– Ну что ж ты, бл. дь, елозишь по мне, как гусеница? – сквозь зубы выдавила из себя Жмакина. – Да засади же своего мерзавца!

Но «мерзавец» на призывы реагировать категорически отказывался.

– Что-то… что-то не получается, Тоня, – голос Шнапсте дрожал.

Выпрямившись, Антонина оправила юбку.

– Э-эх… Блестящий скакун, фонтаны раскаленные, – Жмакина сжала в руках естество несчастного. – А там, оказывается, ни скакать некому, ни фонтанировать. Только писульки сочинять можем и тарелки с бутылками разносить. Глаза бы мои тебя, идиота, не видели.

Фигура Антонины таяла в летних сумерках. Под сосной в спущенных до колен штанах замер Гвидо Шнапсте. Он не видел звездного неба, не чувствовал аромата хвои, не слышал шелеста листвы.