Слезы черной вдовы

К тому же прямых доказательств ее вины нет - ее обещание это все, что я имею. И я подумал, что если ей так хочется поехать на эти похороны, то пускай. Два дня для нас ничего не решат, зато я заслужу ее доверие - уже заслужил, - Кошкин позволил себе улыбнуться уголком губ. - Сразу от вас я еду в Ермолино, поместье Раскатовых, и я разговорю ее, будьте уверены. Завтра с утра у вас на столе будут лежать ее показания.

Шувалов чуть прищурился, как будто с недоверием, а потом зло выплюнул:

- Лучше бы завтра с утра она сидела за решеткой!

Однако было заметно, что напряжение отпустило Шувалова.

Он расслабился - поверил ему и даже милостиво махнул рукой, возвращаясь к шахматной доске:

Тот лишь теперь перевел дыхание и, пока граф отвернулся, глядя на свои шахматы, нервно оттянул пальцем ворот кителя, будто кто-то невидимый душил его. А после похвалил себя, что хотя бы через десять лет службы научился чему-то из этих конъюнктурных игрищ, которые, признаться, ненавидел. Он уж думал, что никогда ему не совладать с этой наукой, и совершенно точно не предполагал, что сумеет когда-либо обмануть Шувалова.

- Только прошу, не затягивайте, Кошкин, - произнес граф, раздумывая над фигурами.

- Сейчас же выезжаю в Ермолино, Ваше превосходительство!

Кошкин решил, было, что разговор окончен, и бодро прищелкнул каблуком, готовый убраться. Однако Шувалов позволения уйти не дал, а протянул с неожиданной тоскою в голосе:

- Ермолино… славные там места. В это время года как раз созревают сливы - дух стоит необыкновенный! Я в молодости часто бывал под Новгородом, даже поместье там собирался прикупить.

Не сложилось…

Не зная, как принять этот внезапный приступ откровенности, Кошкин неловко мялся, посматривая на графа. А тот оставил шахматы. Шувалов медленно, совсем по-старчески шаркая подошвами, подошел к окну и, чуть отодвинув портьеру, поглядел куда-то выше петербургских крыш.

- Я ведь женат никогда не был, Степан Егорыч, не довелось… - продолжал он, - но была одна женщина.

Необыкновенная. Замужняя, разумеется, только супруг ее, мот и гуляка, в поместье почти и не появлялся. Отец его рудниками владел, все ему в наследство оставил, так что было, на что гулять. То по Европам он ездил, потом, как растерял большую часть наследства, осел в Петербурге и кутил так, что дым коромыслом стоял… А она мальчика родила - славный мальчишка, привязался я к нему. Гостинцы возил, обещал в военное училище устроить, как подрастет.