Слезы Магдалины

Что, решить не может: сразу убивать или только по костям пройтись?

– Ты это, чего? К девушке чего привязался, а? Чего она тебе сделала?

Сказать, что Влад ни при чем? Во-первых, не поверят, во-вторых, на хрен.

И Влад радостно согласился:

– Ну так это... того тогда.

Влада отпустили, но лишь для того, чтобы лысому было удобнее бить. Он и ударил, коротко, но сильно. Сбоку добавили и по затылку, сбивая с ног.

– А говорили, что ты был крут, – пинок по спине. – Ты это... совсем того.

Второй пинок. Третий. Ленивые. А в голосе лысого печаль.

Проклятье, нужно встать и... нужно ли? Зачем что-то делать, если любые действия лишены смысла?

– Чего? Да ты, паря, полный псих...

Дальше было больно. Влад лежал, подтянув ноги к груди, закрывая голову руками, и молча считал удары. Когда же чья-то рука, вцепившись в волосы, потянула вверх, с раздражением подумал, что могли бы уже успокоиться.

– Хватит с тебя, – подтвердил лысый, вытирая платочком шею. – Ты это, хоть и псих, но я это, прибью, если Машка помрет. Понял?

Потом медленно, как в кино, отвел руку, сжал в кулак и выкинул, целя в лицо.

Хрустнуло, потекло.

– Это того, чтоб запомнил. Пошли.

Бессмыслица. И лица не разглядел. И с Аленкой не помнит чем закончилось.

– Димка, вставай! Проснись, Димка... Димочка, ну пожалуйста... господи, ну перестань же! Не сейчас, потом...

Розовый мрамор кожи в розовом шелке халата. И птицы на халате тоже розовые с глазами-бусинами.

– Ну вставай, вставай, – Надька шлепнула влажной ладошкой по щеке. – Мы... мы вчера.

..

– И сегодня мы. Всегда мы.

Димыч сел в постели – чужой постели с бельем все того же розово-кисельного оттенка, который больше не казался милым, – и повернулся к Надьке спиной. Пора было уходить, а он никогда не умел прощаться.

– Я рубашку твою поутюжила, – Надька села рядом. Спина к спине, и ладно – лица не видно, уже хлеб. В лицо заглядывать страшно. Чье оно? Маняшкино, несчастно-растерянное, вчерашнее? Или той, другой, по имени Надежда, безнадежной в своей одержимости?

Скорее всего.

Вчерашнее – минутная слабость, а стальные женщины оправляются быстро. И рубашку поутюжила. И сейчас попросит, чтобы он, Димыч, помалкивал о произошедшем. Он ведь джентльмен.

– О чем? – робкое удивление. Дразнится?

Розовые тени на белом полу, подкрадываются к босым ногам, того и гляди ухватят.

– Молчать, значит... изменился, Димочка, да? Ну конечно, все меняются, что ж это я понадеялась? Вчера прилетел, сегодня улетаешь. Счастливо...

Она встала и вышла из комнаты.