Пантелейка секунду подумал, а потом выдохнул:
– Врете!
– Нет, дорогой, не вру! Святой истинный крест! – Данила повернулся к иконам, медленно перекрестился и сотворил низкий поклон. – Дядька мой солдатом потемкинским был. Поначалу в Крыму они с казаками бок о бок сражались, без них и турок бы не одолели. Но вот потом… Законы у казаков были свои, командиров себе выбирали сами – в общем, что хотели, то и делали. Государыня-императрица поглядела-поглядела на такое безобразие, да и велела казаков изничтожить. Подошли войска, окружили и вместе с крепостями ихними сожгли.
– Ой! – Катерина тоже перекрестилась.
– А кто уцелел, тех помещикам раздали.
Пантелейка долго молчал, обдумывая услышанное, потом вдруг встрепенулся, глаза на миг вспыхнули:
– Но ведь Остапыч тоже божился!
– Так, может, не знает? – нашелся Данила.
– Он все знает! Везде был! Знаете, сколько воевал? И с французами, и с турками, и с персами!
– И ранен был?
– Не раз!
– А контузии?
– И контузии были!
– Во! Из-за них и позабыл! При контузиях память отшибает! Отец Дениски Угарова – тот тоже с контузией вернулся – один день жену узнавал, а на другой нет.
Пожил пару лет и помер.
– А ты… То есть вы, – быстро поправился Пантелейка, – нашего Угарова знаете?
– И вашего Тучина знаю! Я, брат, сам из крепостных. Служил Тучиным верой и правдой, за барчуком с самых пеленок ходил. За то и наградил! Как вырос Александр Владимирович, так мне вольную и выдал!
– Как же! Выдал! Клещами из него тянули! – поправила мужа Катерина. – Кабы не моя Лизавета Петровна…
Чуть не припечатал благоверную Данила! Так он ловко на нужный разговор вывернул, оставалось лишь заметить, что и Пантелейке надо не за страх, а за совесть служить.
Тогда и его рано ли, поздно ли освободят! И вот, здрасте…
Пантелейка неожиданной поддержкой воспользовался:
– Ага! Противный этот Тучин! Ни здравствуй, ни до свидания. На нас, на слуг, как на мебель глядит.
– Это все потому, что художник! – вступился за Тучина Данила. – О картинах своих думает. Оттого и не здоровается.
И накричать может, если помешаешь.
– Картины рисует? – изумился Пантелейка.
– Ну да!
Лицо Пантелейки выразило крайнее удивление. Пухлая нижняя губа вывернулась наружу, а пушистые ресницы быстро-быстро захлопали:
– Я тогда тоже художник!
– Ты что, рисовать умеешь?
– Было б чем! В деревне – больше угольком на печке. Батька ругался. Может, оттого и сплавил, что печку белить надоело. А Филипп Остапович мне карандашей купил. И красок, акварель называется.
