Сначала я петляю по сквозным дворам, где это возможно, но потом выруливаю на Ленина и встаю намертво. Впереди, очевидно, столкновение, и обе полосы двигаются в час по чайной ложке.
Черт-те что!"
"И так разговор предстоит нелегкий – даже не представляю, как отреагируют Гаевские на мою новость. Они ведь еще не в курсе перемен. Мне хотелось приехать пораньше, подготовиться морально, ещё на раз все бумаги просмотреть. Потому как всё равно волнуюсь. Не хочу себе в этом признаваться, но волнуюсь. Боюсь, вдруг я что-то упустила, не просчитала.
Последнее время приходилось разрываться во все стороны.
Снова смотрю на часы, нервно отстукивая пальцами на рулевом колесе дробь. Уже почти шесть. Опаздываю! Точнее, опоздала. Гаевские, если они так же не встряли в какой-нибудь пробке, уже должны быть там. В офисе, в котором остались лишь пустые шкафы. Жаль, не увижу их изумленных лиц…
Хотя они бы мне сразу позвонили. А раз не звонят, то наверняка тоже задерживаются. Но всё равно это невыносимо!
Уже думаю: машину, что ли, где-нибудь припарковать и добежать пешком.
Но где?
Потихоньку подбираемся к повороту, ведущему в глухой двор. Там я и оставляю машину и почти бегом мчусь в офис.
Подхожу, едва дыша и давая себе обещание начать бегать. Правда, когда и где – сама не знаю. На часах уже половина седьмого, но Гаевские так и не звонили. Неужели не поехали на встречу? Однако в офисе горит свет. Не везде, только в моем бывшем кабинете. Но жалюзи опущены, и ничего не видно.
Значит, там точно кто-то есть. Оглядываюсь по сторонам, пытаясь опознать среди машин на другой стороне дороги инспайр Марка, но уже совсем темно.
Ладно. Внутренне подбираюсь, захожу. Уличная дверь не заперта. В холле полумрак. Свет сочится только из моего кабинета. Бывшего. И там определенно кто-то есть.
– Что ж такое-то! Да как же так-то? – слышу причитания Алексея Германовича. – Ты идти можешь? Давай, сынок…
В ответ различаю невнятное бормотание Марка и сдавленный стон.
Осторожно ступаю в полутьме, толкаю дверь и… передо мной предстает странное зрелище.
Стол сдвинут, кресло валяется на боку, стулья тоже. Но самое поразительное – это Марк. Скрючившись, он сидит почему-то на полу, одну ногу вытянув, вторую – согнув в колене, а над ним суетится Гаевский-старший, пытаясь поднять сына. Ко мне он стоит спиной, но на звук оглядывается, и я отмечаю, что свекор весь какой-то взъерошенный. А потом опускаю взгляд и едва не столбенею. Лицо Марка разбито в кровь. Толком я не вижу – он прижимает платок.
