Старая, больная собака, которая никогда не лает и ходит уже с трудом, подволакивая лапу, тут угрожающе оскаливает клыки, готовая чуть что кинуться.
– Пшла! Фу! – блондин пытается её пнуть, но, оглядевшись по сторонам, быстро теряет запал и коротко бросает своим: – Уходим."
"Они запрыгивают в гелендваген и уезжают, а я, рухнув на колени, осматриваю Артёма. Он лежит, не двигается. Лицо его разбито. И мне вдруг кажется, что он не дышит. Внутри тотчас всё мертвеет от ужаса. Горло перехватывает, онемевшие губы шепчут: Нет!
Но тут же вижу, как дрогнули его сомкнутые веки.
Кладу его голову к себе на колени. Нежно, едва касаясь, глажу его по волосам.
Бедный мой мальчик, мой безрассудный, смелый, самый лучший мой мальчик… как же они тебя страшно избили… Я реву уже вслух, не сдерживаясь. Прошу, уговариваю, захлебываясь слезами: «Слышишь? Живи! Только живи!». Обещаю ему: «Ты поправишься, обязательно поправишься! С тобой всё будет хорошо».
Ко мне подходит Зоя Ивановна, о чем-то спрашивает, что-то говорит.
Я не в состоянии отвечать. Кричу только сквозь плач: «Вызовите скорую! Кто-нибудь вызовите скорую!».
Рядом со мной присаживается еще кто-то, но глаза заволокло слезами, и я ничего толком не вижу.
– Лер, я уже вызвал скорую. Можем сами отвезти его в больницу, но вдруг опасно… ну, если вдруг позвоночник они парню повредили. Надо же как-то аккуратно…
Узнаю по голосу, что это Игорь, но ничего ответить ему не могу. Только рыдаю ещё горше после его слов.
Немного погодя во двор и правда въезжает скорая.
Всё это время до их приезда я так и просидела, держа голову Артема и нашептывая ему, какой он хороший, как он мне дорог и нужен.
Игорь уговаривал меня встать: «Лера, не сиди на снегу, промерзнешь ведь, сама заболеешь…». Подобрал мою шапку, попытался натянуть её на меня. Но от этой его липкой заботы затрясло.
«Уйди», – только и смогла ответить ему глухим, сиплым голосом.
Игорь не уезжал, но и ко мне больше не лез.
* * *Скорая доставляет нас в третью городскую травму на Тимирязева.
Артема сразу отвозят куда-то на каталке. Меня с ним не пускают. Но я, естественно, никуда не ухожу. Сижу в вестибюле приемного покоя и, словно отупев от горя, смотрю перед собой в одну точку и молюсь, чтобы всё обошлось.
Даже не знаю, сколько я так просидела в оцепенении. Может, три часа, может, дольше. Время от времени подхожу к регистратуре и спрашиваю про Артёма.
В конце концов мне удается поговорить с врачом. Молодым мужчиной, ненамного старше меня.
