Слово авторитета

В плане просвещения информация безнадежно устарелая, но вполне приемлемая для того, чтобы хоть как-то скрасить унылые часы дежурства. У посиневших пальцев спичечный коробок, наполовину открытый. Под ладонью надломленная спичка, один конец которой остро заточен и слегка смят. Ага, похоже, что она выполняла роль зубочистки. Значит, накануне убийства произошел самый последний ужин в его жизни. Немного подальше чашка кофе, на донышке застыла кофейная гуща. На фарфоровых стенках крупицы сахара. Похоже, что покойник очень мирно перелистывал журнальчик и ковырялся в зубах спичкой в то время, когда убийца подкрадывался к нему со спины.

А ведь путь тот прошел немаленький, метров десять, и за этот отрезок он ничем не выдал своего присутствия. Убийца не стукнул дверью, не чихнул, передвигался бесшумно, под ним не скрипнули даже половицы. Но не мог же он добраться до охранника по воздуху. Во всяком случае, подобное в мировой практике пока не случалось.

— Как же все-таки так получилось, что посторонних не заметили с вышки?

— спросил полковник, оторвав взгляд от застывших пальцев покойного.

— Понимаете, я на этой должности не так давно, — мялся начальник ВОХРа, усиленно разглядывая носки своих ботинок, — признаюсь, опыта у меня маловато.

Действительно, на этих вышках должны были дежурить, но буквально часа за два позвонил один из дежурных и сообщил, что у него умер тесть, а другой слег с температурой. Замены за короткое время я им подобрать не успел. А с остальных вышек заметить посторонних было невозможно.

Здание мешает… И надо же такому случиться, что в этот день произошло ограбление! — уныло воскликнул Абрамов. — Конечно, если бы они были на вышках, то наверняка бы заметили преступников! Как они только пронюхали… Да мы и сами удивились, когда нам снайперские винтовки сдали на хранение, — добавил он.

— Ладно, пойдемте дальше, — проговорил полковник. Геннадий Васильевич вышел в коридор. На лестнице в грязном темном халате шуровала тряпкой бабка лет семидесяти. Ее тощее лицо напоминало печеное яблоко, такое же темно-желтое, а сморщенная кожа напрочь была лишена всех живительных соков.

Ее мало интересовали драмы, происходящие в здании, и она терпеливо отрабатывала аванс, выданный накануне.

На влажной черной тряпке, возможно, оставались последние улики.

— Вы бы ноги вытирали, а то натопчут тут, а я за всеми Подбирай, — ворчливо произнесла старуха.

— Кто ее впустил? Сказано же было — никаких посторонних, — в сердцах выдавил полковник.