Тебе не мешало бы научиться его хоть немного придерживать.
А вот здесь обидно, потому что я вот только сдержалась и не уточнила, что Давиду Давидовичу больше подошла бы моя мама. Ей недавно исполнилось тридцать восемь.
— Вы сказали, что отец Данилевского был коллекционером. С ним что-то случилось?
— Да, он умер пятнадцать лет назад.
Давиду было двадцать, когда он потерял отца. Как мне сейчас. И это единственное, что нас хоть как-то объединяет. Я искренне сочувствую незнакомому Данилевскому, но опять же, этого чувства катастрофически мало, чтобы дать согласие на брак.
И Азат ясно читает это в моих глазах.
Из кабинета отчима ухожу собирать вещи. Послезавтра самолет и новая жизнь. Пусть сложная и безденежная, зато моя собственная.
Братьям пока не говорю, что уезжаю, но они словно чувствуют — висят на мне все втроем гроздью. Даже малыш Ирбек, хоть он у нас настоящий мамин «хвостик».
У мальчиков разница в два года: Азамату семь, Зауру пять, Ирбеку три. Старший Азамат ходит в школу.
Он учит три языка, занимается плаванием и его очень хвалят учителя. И когда я думаю, что скоро всего этого у них не будет, в груди сворачивается тугая пружина.
Старательно гоню от себя мысли о предательстве, это неправильно — приносить себя в жертву в угоду мужскому честолюбию.
Но когда братья отталкивают друг друга, чтобы обнять свою «Мартусю», к горлу подступает ком. Они услышали, что меня так называет мама, и тоже стали так называть. Еще и сегодня как назло косяком идут покупатели смотреть дом.
Мама не выходит из спальни, Азат ходит мрачный как туча. А я чувствую себя дном.
Днищем.
Может, мне попросить маму свести меня с Данбековым? Или с Данилевским? Я попрошу у них деньги в долг, или объяснюсь. Ведь не может быть такого, что нет никакого выхода.
Но Азат отказывается категорически. Странные у меня женихи, такое ощущение, что это я их добиваюсь. Какие-то две неприступные крепости, а не женихи.
Иду в спальню к маме и слышу из ванной характерные звуки вперемешку со всхлипами.
Стучу и, не дожидаясь разрешения, врываюсь в ванную.
Мама стоит, свесившись над умывальником, одной рукой упирается в стену.
— Мама, тебе плохо?
Она быстро умывает лицо, оборачивается, и меня как простреливает.
— Ты беременная?
Прижимаю ладони к щекам и прислоняюсь спиной к стене.
— Мартуся… Я не хотела тебе говорить, — мама виновато смотрит, и в ее глазах я вижу для себя приговор, — но отец так хочет девочку.
