— Почему? Вы так верите своим работникам?
— Потому что ты здесь, а значит больше некому.
Теперь уже я прыскаю в ладошку. Давид все еще не выпускает мою руку, и мне совсем не хочется ее отбирать. Он перестает смеяться и добавляет уже серьезнее:
— А Чабехан в самом деле очень уважаемый человек. У него самая лучшая и самая известная перепелиная ферма. Я хотел перед тобой реабилитироваться. Во-первых, что ты была голодна на нашей свадьбе. Во-вторых, я был недопустимо груб с тобой ночью. Прости.
— Ладно, проехали, — машу рукой, — я же думала, вы к Лейле полетели.
Тогда бы точно перепелками не отделались.
Он замирает и сжимает мою руку так, что я ойкаю. И спохватываюсь. Ну что у меня за язык такой? Болтаю, что думаю…
— К Лейле? Ты подумала, что я полетел к Лейле, и обиделась? — он так напряжен, что кажется, сейчас взорвется. — Марта, это правда?
— Нет, говорю же, у меня такие шутки дурацкие, — отвечаю с досадой. Но Данилевский не унимается.
— А если бы полетел, то что было бы?"
"— Так вы слетайте, тогда и узнаете, — отвечаю сердито и отбираю руку.
А Давид наоборот сидит с довольным видом и улыбается.
— Вы опять надо мной смеетесь? — я даже ногой топаю. — Вот увидите, я перестану разговаривать. У вас есть в замке скотч?
— Скотч? — недоумевает Данилевский. — Наверное, есть. А тебе зачем?
— Заклею себе рот, чтобы не ботать лишнего.
— Не надо, Марта, — он протягивает руку и большим пальцем касается моих губ, — не надо заклеивать. У тебя такие красивые губки…
Не понимаю, что со мной творится, но стоять у меня совсем нет сил.
Ноги подламываются, будто они ватные, и хочется сесть. Лучше всего прямо на колени Данилевскому.
Он меня точно видит насквозь, потому что добавляет с ухмылкой:
— У тебя потом могут быть заеды. И ты не сможешь целоваться.
Мгновенно прихожу в себя и отталкиваю его руку.
— Подумаешь! Я и не собираюсь!
И снова появляется чувство, будто что-то витает в воздухе, поднимается в сознании и затухает. При чем здесь вообще заеды? Сам он настоящая заеда, этот Данилевский…
От замка доносится шум — это работники тащат столы, за ними женщины несут скатерти и посуду.
Данилевский снова берет меня за руку.
— Ты действительно не против, чтобы я присутствовал на этом празднике? — спрашивает он.
Я киваю, и Давид быстро прикладывается губами к самим кончикам пальцев. Это легкое прикосновение обжигает как раскаленное железо. Его, кажется, тоже, потому что мы оба впиваемся друг в друга потрясенными взглядами.
