Едва за мной прикрылась дверь, как по спине поползли ледяные мурашки. На лестнице было темно. Скудный свет пробивался сквозь единственное окно на втором этаже, и снизу, из-под общей двери. Я начала спускаться, вздрагивая каждый раз, когда под ногами пронзительно поскрипывала ступенька. Было страшно, но я продолжала спуск, стараясь не обращать внимания на то, как сердце рвалось из груди. Потому что неизвестность еще страшнее.
Возле выхода замерла. Прислонилась ухом к двери, пытаясь услышать, что происходит на улице.
У самого дома было подозрительно тихо, но вот откуда-то издалека доносился разноголосый шум, треск и громовые раскаты.
Я аккуратно приоткрыла дверь и выглянула на улицу, готовая в любой момент ринуться обратно в безопасную комнату. На площади не было ни одной живой души. Тусклый свет фонаря едва справлялся с темно-серой мглой ночи, опустившейся на лагерь, а в домах напротив ни в одном окне не горел свет. Все будто притихли, притаились, напуганные ревом сирены.
Превозмогая волнение я вышла на крыльцо и осмотрелась по сторонам, лелея тщетную надежду увидеть хоть кого-то, узнать, как дела.
Однако за те пять минут, что нерешительно топталась возле двери, так никто не появился. Надо было возвращаться или идти дальше. Я выбрала второй путь.
Сделала первый шаг и вздрогнула, едва успев зажав себе рот руками, чтобы не закричать во весь голос. Из проулка между домами не торопясь выскользнула страшная тень. Я не сразу поняла, что это просто лошадь, с оборванным недоуздком.
Она невозмутимо посмотрела на меня грустными карими глазами и так же неторопливо побрела дальше.
— Хорошая лошадка, — прошептала я, едва дыша, — только зачем так пугать?
Она тихо всхрапнула в ответ и пошла дальше по своим лошадиным делам.
Тем временем я осторожно спустилась по ступенькам, снова осмотрелась и, собрав в кулак всю свою волю и отвагу, направилась туда, откуда доносились звуки, с затаенным ужасом наблюдая за тем, как вдали, над крышами домов поднимались цветные всполохи. То красные, как кровь из рваной раны, то голубые, как лед на полуденной реке, то отдающие бледной зеленью.
Неужели черные прорвались в лагерь?
Я судорожно сжала в кармане рукоятку ножа, пытаясь найти в себе хоть какую-то уверенность и отголоски храбрости. Но их не было. В груди клокотало, бесновалось странное ощущение, будто еще немного и что-то разобьется, треснет по швам. Было почти больно. Каждый вдох отдавался горьким привкусом во рту, но я упрямо шла вперед.
