Погода стояла хорошая, если так вообще можно было сказать про погоду в этом сером месте, поэтому я решила еще прогуляться, побродить по узким улочкам, осмотреться.
Попадавшиеся навстречу люди, кивали мне в знак приветствия, я кивала в ответ. И никто уже не смотрел так пристально и любопытно, как в первые дни. Привыкли. И я привыкла. Статус невольницы уже не висел непосильным грузом, придавливая к самой земле и отравляя существование. Я с ним смирилась.
Хитросплетение улочек вынесло меня к аккуратному зданию библиотеки.
Не в силах побороть любопытство, я постояла на крылечке, вытягивая шею в тщетных попытках заглянуть внутрь. Переступить порог я так и не решилась. Почему-то было неудобно. Где я и где библиотека?
Хотя читать я умела. И писать тоже.
У нас в деревне жил старик, который когда-то в городе работал казначеем. На старости лет ему захотелось тишины и покоя, поэтому он вернулся в родную деревню и, чтобы как-то коротать свои однообразные дни, начал заниматься с местными ребятами. Он собирал нас в тени развесистой березы, или в саду, под яблонями, выдавал куски старого пергамента и маленькие угольки, и учил грамоте.
Или читал нам вслух книги, а мы сидели и, распахнув, от удивления рты, слушали удивительные истории о животных, о рыцарях, о торговцах. Иногда он читал нам что-то серьезное — например газеты, которые ему раз в месяц привозил немногословный сын."
"Бабка, узнав о том, что я учусь, отходила меня крапивой поперек хребтины и запретила приближаться к дому старика, которому, как она выражалась, на старости лет моча в голову ударила.
Мне тогда так обидно было, аж до слез. Я забралась на чердак и проплакала там полночи, а на утра бабушка внезапно разрешила продолжать учебу… Наверное сообразила, что образованную девку можно продать подороже, чем неграмотную оборванку.
* * *От библиотеки я свернула в узкий проулок, в котором дома стояли так близко, что их крыши почти смыкали и свет едва проникал вниз, неуверенно касаясь шершавых стен. После двух поворотов дома внезапно расступились, выпуская меня на широкую площадку, огороженную грубо сколоченными жердями.
В одном углу стояли деревянные чучела, весьма отдаленно напоминающие людей. Их темные бока покрывали бесчисленные царапины и трещины, а кое-где и вовсе были выбиты целые клинья. Чуть подальше стояли чучела из соломы. Такие же несчастные. И потрепанные. И вдобавок вместо лиц у них были нарисованы круги — синие снаружи, красные внутри. В одном из таких кругов торчала стрела.
