Служебный роман с чужой невестой

Даже слёзы на глазах выступили, и я их сморгнул: на работе же!

– Не смей жениться на Джонси! – неожиданно воскликнул Максимка.

Я отстранил сына и нахмурился:

– Что?

– Я сам на ней женюсь! – заявил он.

Я расхохотался от неожиданности и, покачав головой, напомнил:

– У нас с Евой будет малыш, парень. Твой братик или сестрёнка. Так что, хочешь или нет – тебе придётся искать себе другую колючку, эта уже моя!

– Она так не считает, – проворчал Макс и посмотрел на меня с неожиданной злостью. – Ей даже смотреть на тебя больно.

– С чего вдруг? – опешил я.

– Да всё то же, – передёрнул плечами сын. – Что с мамой, что с Джонси… Да и со мной! Ты ведёшь себя так, будто тебе никто не нужен. Дядя Макс больше любви проявляет ко мне, чем ты! Хоть и с матом…

– За это я его ещё не отругал, – вспомнил я.

– Вот опять! – Сын пихнул меня кулаком в живот. Не больно, конечно, но я озадачился резкой агрессии. – Я тебе о любви, а ты про воспитание. Сына, друга… невесты! Ты просто каменный! Из-за тебя Джонси постоянно плачет.

Когда ты не видишь, у неё глаза на мокром месте. Ненавижу!

И, насупившись, уселся за столик звукорежисёра. Алекс, делая вид, что ничего не слышит из-за музыки, не обратила внимания на маленького наглеца, который занял её место. Я благодарно улыбнулся девушке и, попросив извинения, махнул Рону. Попросил присмотреть за Максимкой, а сам направился за кулисы.

Плачет? Это моя-то бесцеремонная колючка? И тут в груди кольнуло: да, она может быть нахальной и высокомерной, но порой такая нежная и трогательная, моя милая бабочка… И она беременна, значит, перепады настроения.

У Кати, помню, часто истерики были, когда Максима носила. Раз даже с моста сброситься угрожала…

Волнение усиливалось, я побежал.

Но дверь в гримёрку Евы оказалась заперта. Накрученный воспоминаниями и словами сына, я едва не взломал её, как появился Коул с ключом. Я взглядом пообещал натянуть ему пятку на нос, если с объектом что-то случилось, и ворвался внутрь комнаты.

Ева, сжавшись на диванчике, посмотрела на меня загнанным волчонком, и её глаза действительно были красными и опухшими.

Я выставил Коула и, прикрыв дверь, приблизился к своей колючке. Интуиция мне подсказывала, что сейчас Ева будет особо стервозной, об этом говорили и её плотно сжатые губы, и сверкающие яростью заплаканные глаза, но я не дал вымолвить и слова.

Подхватив хрупкое тело на руки, вжал в себя так, что Ева зашипела рассерженной кошкой и, заколотив по моей груди кулачками, принялась отчаянно вырываться.