Смех и грех Ивана‑царевича

Спасибо Майке за то, что она под Семена легла, мы с левой дочкой папочки очень похожи.

Ксения задрала подбородок. А я вынул из кармана письмо Надежды Васильевны, отправленное ею незадолго до смерти подруге:

— Поговорим теперь о гибели домработницы. Я уже не раз произносил сегодня слово «мелочи». Спланировать преступление так, чтобы не допустить ни малейшей оплошности, трудно. Домработница целыми днями крутится по хозяйству, и вам не пришло в голову, что у нее есть лучшая подруга, почти сестра, с которой она делится всеми мыслями.

Мария Борисовна Вахрушина последний год работает в Италии няней, и они с Надеждой отправляли друг другу письма. Не электронные, а обычные, на бумаге. Последнее пришло сегодня.

Я начал открывать клапан и услышал, как кто‑то невидимый шепнул мне в ухо:

— Ваня, посмотри на конверт.

Голос был таким четким, что я повиновался, но ничего удивительного не заметил. Адрес правильный, город Москва, стоит штемпель с датой 20.11. Я вынул чуть помятый листок бумаги и начал читать вслух текст, написанный красивым ровным почерком:

«Маша, я, кажется, схожу с ума.

Нет, этого не может быть! Катя не Ксения, она Ксения! Ох, извини, путано пишу. Попробую объяснить. Сегодня я зашла в ее комнату, хотела поменять белье на кровати. Думала, в спальне нет никого, толкнула дверь, а внучка стояла там голая по пояс. Она услышала скрип, выронила из рук футболку и как закричит:

— Какого черта прешься? Я переодеваюсь! Совсем ослепла?

Я опешила. Ведь Катя, внучка, когда мы оставались вдвоем, никогда мне не хамила.

При посторонних — да, она же играла роль Ксении, но если мы оказывались с глазу на глаз, то нет. Тайком обнимет меня, шепнет:

— Держись! Еще чуть‑чуть, и мы богаты.

А тут… Мне стало так обидно! Я вошла в комнату, захлопнула дверь и тихо ей сказала:

— Заигралась, да? Смотри, прирастет маска к лицу.

Чтобы посторонние, не дай бог, моих слов не услышали… хотя, кто их услышать‑то в закрытой спальне мог… я подошла к девочке вплотную и погладила ее по плечу.

Она дернулась, повернулась спиной, наклонилась, чтобы поднять валявшуюся на ковре майку, и ее поясница оказалась прямо перед моим носом. Глаза у меня ослабели, но я увидела: шрама нет. И так поразилась, что провела ладонью по ее коже. Она взвизгнула, словно ее крапивой обожгло, прошипела:

— Отвали, дай одеться, потом тут уберешь. Нечего со мной нежничать. Опасно это. Еще увидит кто и поймет, что я Катька.

Слово «Катька» хлестнуло меня плеткой.