Смех Циклопа

Лукреция Немрод не перестает визжать.

Смятение в зале достигает апогея, оно как набухшая черная туча, готовая пролиться дождем. И вдруг где-то в задних рядах раздается смех.

Наверное, первозданный вопль со сцены напомнил зрителю его собственный крик при рождении. Его смех превращается в приступ безудержного хохота. Остальной зал пока что безмолвствует.

Мизансцена: огромный неподвижный толстяк, смотрящий в никуда, маленькая женщина, надрывающаяся в крике. И чей-то неукротимый хохот в глубине зала.

Это тройственное исполнение не оставляет зал равнодушным.

Камеры показывают крупным планом Лукрецию.

Копящийся в туче дождь не может не пролиться. То же и в зале: смеющемуся начинают вторить еще двое.

Не могут сдержаться еще несколько человек, теперь уже в первом ряду: они нервно хихикают, как фыркают перед стартом лошадки, словно ожидая отмашки, чтобы расхохотаться во все горло.

Волю своему веселью дают уже два десятка человек.

Дальше происходит чудо – настоящий ливень смеха.

На протяжении нескончаемых секунд гремит дружный смех.

Публика смеется над собой, над своей способностью смеяться без причины. Два клоуна на сцене при этом остаются без движения: один успешно имитирует соляной столб, другой захлебывается криком.

Зал смеется все громче.

Она знает, что ассистент кричит им из-за кулис непотребства, но не обращает на это внимания.

Лица в первом ряду раскраснелись от смеха, некоторые показывают на клоунов пальцем, приглашая своих соседей в свидетели всей этой нелепости.

Крик продолжается, смех тоже.

Секунды скрежещут, как зубья несмазанного механизма.

Люди напротив хохочут, даже телеоператор не выдерживает и снимает очки, чтобы вытереть слезы.

Наконец она, задохнувшись, умолкает. Зал поступает так же.

Она икает и ударяется в рев.

Грандиозный триумф! Все вскакивают и рукоплещут волнующему представлению.

Некоторые никак не отсмеются.

Исидор по-прежнему неподвижен. Но Лукреция утратила непроницаемость, из ее глаз струится влага.

Наконец-то их заслоняют два спасительных щита: это сходятся половинки красного бархатного занавеса.

Они слышат гром неумолчных аплодисментов.

Ассистент, недавно клявший их на чем свет стоит, теперь рассыпается в поздравлениях.

На фоне красного бархата появляется конферансье Стефан Крауз. Покашляв, он обращается к постепенно стихающему залу:

– Что ж, порой юмор – это молчание. Это как у Моцарта: тишина, следующая за скетчем Дариуса, – это снова Дариус. Но тишины оказалось мало, и Ванесса сумела сказать свое слово.