Смех Циклопа

Лично я люблю разоблачать ложь, когда ее скармливают широкой публике, а я один из немногих, кто знает правду. Это изощренное удовольствие.

Исидор откладывает журнал и подходит к бассейну. Дельфины подплывают к его ногам, он бросает им селедки.

– Она сказала: «Дариус – надежда на успех для тысяч молодых, живущих в бедных пригородах. Все они хотят походить на него. А вы им сообщите, что он был пресыщенным циником? Нарциссом, мегаломаньяком и кокаинистом?»

– То же самое стало известно о кумире молодежи, аргентинском футболисте Диего Марадоне.

– То, что приемлемо в футболе, неприемлемо в сфере смеха. Комики – более неприкосновенные фигуры, чем футболисты.

Исидор не отвечает, продолжая кормить своих китообразных.

– Еще Тенардье сказала: «Вы хотите революции, мадемуазель Немрод? Все очень хрупко. Большинство опрошенных говорит, что Циклоп был образцовым гражданином, таково мнение по меньшей мере двадцати миллионов человек, а вы станете его опровергать, заявляя, что они по наивности не способны отличить хорошего человека от негодяя?»

– Тенардье права.

Исидор возвращается к письменному столу, хватает журнал и наугад выхватывает фразу из статьи: «…Дариус – это артист-глыба, чье комическое искусство навсегда запечатлелось в коллективной памяти».

– Это не кажется вам перебором, Лукреция? Зная правду, вы могли бы, что называется, соблюсти приличия.

– Стоит придумать заголовок и цепляющую тему – и правда начинает казаться просто топливом. Не это в статье главное. Или вы упрекаете меня в том, что я продала душу?

Журналист понимающе кивает, она в ответ закипает.

– Не обессудьте, Исидор, я все еще часть системы. Мне надо зарабатывать на жизнь и писать то, что требуется, а не эту вашу никчемную правду, которой никто не интересуется и которая к тому же… недостоверна.

– Какой тогда смысл ее доискиваться?

– Наверное, я и не собиралась раскапывать, что произошло в «Олимпии» на самом деле.

Исидор Каценберг отворачивается и идет к холодильнику за говяжьим боком для акулы Жоржа.

– Вы себя недооцениваете, Лукреция. Я никогда не сомневался, чем все кончится.

Расстроенная Лукреция садится и забирает журнал, как будто боится, что он прочтет статью целиком.