Все здесь казалось новым, как если бы ни один из них не принес в семью ничего из накопившихся за предыдущие годы личных вещей, и оба они вступили духовно обнаженными во владение этой тесной, безликой комнатой.
Разговор начал Дэлглиш:
– Будем считать, что в прошлый раз вы изложили последовательность ваших действий в среду вечером неверно или неполно. Так что же произошло на самом деле?
Мэссингем на минуту задумался, почему же Дэлглиш не предупреждает Брэдли о том, что его слова могут быть использованы против него; потом решил, что знает причину.
Может, Брэдли и хватило решимости убить, если его довели до предела, но ему никогда не хватило бы смелости вылезти в окно и спуститься с третьего этажа по стене. А если он этого не мог сделать, как же он вышел из Лаборатории? Убийца Лорримера либо имел ключи, либо вылез через это окно. Все расследование, все тщательные, много раз повторенные осмотры здания Лаборатории подтверждали эту гипотезу. Иного пути не было.
Брэдли взглянул на жену.
Она улыбнулась в ответ преобразившей ее улыбкой и протянула ему свободную руку. Схватив ее ладонь, он придвинулся поближе, облизал губы и заговорил так, будто давно отрепетировал свою речь:
– Во вторник доктор Лорример закончил писать мою ежегодную аттестацию. Он сказал, что поговорит со мной на следующий день, перед тем как передаст ее доктору Хоуарту и вызвал меня к себе в кабинет почти сразу, как пришел на работу. Он дал мне отрицательную характеристику и, как положено по правилам, должен был объяснить мне почему.
Я хотел оправдаться, но не смог. И потом, мы ведь были не одни. Я чувствовал, что все в Лаборатории знают, что происходит, прислушиваются и ждут. И я его так боялся… Сам не знаю почему. Не могу этого объяснить. Он на меня так действовал, что достаточно было, чтоб он рядом со мной в Лаборатории работал, как меня начинало трясти. А когда он выезжал на место преступления – вот тогда я себя чувствовал на седьмом небе.
И мог хорошо работать. Эта ежегодная аттестация не была несправедливой. Я знаю, что стал работать из рук вон плохо. Но ведь он тоже был отчасти в этом виноват. Казалось, он воспринимал мои ошибки как нападки на него самого, как личное оскорбление. Плохая работа была ему непереносима. Самая мысль об ошибках была для него мучением. А я испытывал такой страх, что ошибался все чаще и чаще.
Он на мгновение замолчал. Никто не произнес ни слова.
