Смерть эксперта-свидетеля

Я попытался объяснить ему, что я вовсе не нарочно небрежен, что я люблю эту работу и хочу, чтобы она шла успешно, и что я очень хочу работать так, чтобы наш Отдел мог мной гордиться. Я попытался объяснить ему, как он на меня действует. Не знаю, слушал ли он меня. Он стоял передо мной, уставившись взглядом в пол.

А потом поднял глаза и заговорил. На меня он не смотрел, он смотрел вроде бы сквозь меня, будто меня там вовсе было. И он говорил такое, такие ужасные вещи, будто износил монолог из пьесы, не имеющий ко мне никакого отношения.

Я слышал все одни и те же слова, снова и нова. Неудачник. Бесполезный. Безнадежный. Ни к чему не пригодный. Он даже сказал что-то о браке, вроде я и в сексе тоже неудачник. Я думаю, он был не в себе. Не могу объяснить, как это все выглядело, как он изливал всю свою ненависть – ненависть, беду и отчаяние. Я стоял пред ним, содрагаясь под этим потоком слов, льющихся на меня как… поток зловонной грязи. А потом его взгляд сфокусировался на мне, и я понял, что он увидел меня, меня – Клиффорда Брэдли. И голос его теперь звучал совсем иначе. Он сказал: «Вы – третьеразрядный биолог, а судмедэксперт и того хуже. Таким вы были, когда пришли в наш отдел, таким и останетесь. У меня только две возможности: либо проверять каждый полученный вами результат, либо пойти на риск, что наша Лаборатория и все ведомство окажутся дискредитированными в суде. Ни на то, ни на другое согласиться невозможно. Поэтому я предлагаю вам искать другую работу. А теперь у меня есть другие дела, и я прошу вас уйти».

Он повернулся ко мне спиной, и я вышел. Я знал – все было напрасно. Лучше было мне вообще не приходить. Он раньше никогда не говорил мне, чтО он обо мне на самом деле думает, во всяком случае, не такими словами. Мне было плохо, я чувствовал себя совершенно несчастным, и я понял, что плачу. Из-за этого я запрезирал себя еще больше. Я побрел наверх, в мужскую умывалку, и еле успел добраться до первой раковины, как меня вывернуло наизнанку. Не помню, как долго я простоял там, согнувшись над раковиной, откашливался и плакал.

Думаю, минуты три-четыре. Немного спустя, я открыл холодный кран и ополоснул лицо. Потом попытался взять себя в руки. Но меня все еще трясло и тошнило. Я зашел в кабинку, сел на стульчак и опустил голову на руки.

Не знаю, сколько я там просидел. Может, минут десять. Но может быть, и дольше. Я понял, что никогда не смогу заставить его изменить мнение обо мне, что никогда он меня не поймет. Он был вроде бы и не человек вовсе.