Смертельный звонок [cборник]

— Здравствуйте, — немного смущенно сказала она, — а… Анна Георгиевна дома?

— Ну как не быть, — вежливо отозвался Гуров, в упор ее разглядывая. Неплохо выглядит Нина, неплохо. Пусть рука все еще в лангетке, а на глазу повязка, но второй сверкает вполне узнаваемо, и уже на голове подобие прически, а губка нижняя оттопырена так же, как и на фотографиях «до».

Сергей, отводя глаза, придерживал ее под локоток, во второй руке держал коробку с каким-то квазитирольским пирогом.

Веселая вдова и ее поклонник. Гуров изобразил легкий поклон:

— Так угодно войти? Прошу вас.

Он посторонился, галантно пропуская Романову, пригласил и Зубкова:

— И ты не тушуйся, Сережа, мы же все тут люди свои. Особенно вы.

— Я и не тушуюсь. Мне еще плитку затирать, так что пока можете без меня, — как ни в чем не бывало то ли сообщил, то ли вообще разрешил тот. И удалился, затворив за собой дверь романовской, а теперь, надо полагать, своей квартиры.

«Каков нахал. Как в зеркало смотришься», — не сдержался, усмехнулся Гуров, ощущая дежавю и ностальгию.

На кухоньке же при полном молчании происходило нечто наподобие дуэли взглядов: старая учительница, даже сидя, умудрялась глядеть свысока на нерадивую, нелюбимую свою ученицу, а та и стоя ухитрялась принять вид униженный, покорный, более того, сокрушенный.

Станислав, по-свойски опираясь на столешницу, очевидно, наслаждался зрелищем, хоть и с безопасного расстояния.

«О чем эти двое молчат, чем меряются? Что, вспоминают Ту Самую Первую Свару, когда вот эта молодая дуреха, тогда еще наверняка с бантами, вдруг осознала, что может огрызнуться на грозную училку и ничегошеньки та ей не сделает? А вот эта дуреха старая, у которой на всем белом свете никого, кроме девы-отравительницы в компаньонках, все бередит старую рану.

Как же, еще вчера все млели от ужаса, глядя на нее, а тут вдруг перестали! Куда катится мир?! Вот умрет завтра одна, или другая снова наткнется на какую-нибудь мину — и конец всем амбициям, всему конец…»

— Ну-с? — наконец подала голос старуха-завуч.

Чрезмерно громко он прозвучал под потолком маленькой кухни, в учительской он был бы куда уместнее.

— Я не буду больше, — по-детски сказала Нина, головы не поднимая, — простите меня, пожалуйста. Я была дура.

У Георгиевны аж кончик аристократического носа побелел от удовольствия, чуть расслабились поджатые губы. Не добрая улыбка, разумеется, но все-таки намек на таковую.

— И таковой осталась. Ладно, кто старое помянет, тому… да, ну ты понимаешь.