Он хотел донести до присяжных свою невиновность, хотел донести до них свой мятущийся дух, он сидел прямо в надежде на то, что состояние невероятной собранности отразит состояние души. Именно этому его учил отец: чем сильнее собранность, тем больше она раскрывает человека, тем яснее отражается его внутренняя суть – такой вот парадокс. Кабуо казалось, что его отрешенность от внешнего мира должна говорить сама за себя, что судья, присяжные, жители, собравшиеся на галерее, увидят в его лице лицо прошедшего войну, того, кто пожертвовал своим спокойствием ради их собственного.
И теперь, вглядываясь в свое лицо, Кабуо понял, что вместо этого показался им дерзким. Он будто бы отказался от сопереживания происшедшему, не дал присяжным прочесть в своем лице движения души.
И все же, слушая свидетельские показания Этты Хайнэ, Кабуо не мог подавить в себе гнев. Его выдержка, которую он с таким тщанием взращивал в себе, не помогала, когда Этта Хайнэ бросала оскорбления в адрес отца.
Кабуо захлестывало желание опровергнуть ее, оборвать, рассказав правду об отце, этом сильном, неутомимом человеке, честном до чрезмерности, добром и скромном. Но он подавил в себе это желание."
"И теперь, глядя в зеркало, Кабуо видел маску. Она должна была свидетельствовать о том, что владелец ее прошел через войну и сумел справиться с ее последствиями; однако вместо этого она говорила о его надменности, о чувстве скрытого превосходства не только над судом, но и над самой смертной казнью, грозившей ему.
Лицо в зеркале было тем самым лицом, которое он носил с тех пор, как война заставила его обратиться внутрь себя. И хотя он старался изменить его – носить такое лицо было тяжким бременем, – оно осталось с ним, неспособное измениться. В глубине души он знал, что виновен в убийстве, в убийстве людей на войне, и это была его вина – именно вина, он не мог подобрать другое слово, – с которой он жил постоянно и которую стремился скрыть. Хотя уже само это стремление выдавало его, и он не знал, как с этим быть.
Он не мог изменить свое лицо, находясь там, в зале суда, положив руки на стол, с соседями-островитянами, сидевшими позади. Кабуо понимал – лицо его было его же судьбой; Нельс Гудмундсон сразу предупредил: «Факты есть факты, и присяжные прислушаются к ним, но еще больше они будут присматриваться к тебе. К твоему лицу, к тому, как оно изменится, когда свидетель начнет давать показания.
