Снежить

Может, после этого он тоже станет не-волком, таким же, как тот, что несется рядом, не касаясь лапами земли. Но это потом, а сейчас нужно помочь хозяину. Если не рассказать, то показать все, что он увидел и почуял, направить на след. С мальчишками тяжело, они нетерпеливые и быстрые, как щенки. Этот щенок тоже нетерпеливый. И очень смелый. Наверное, ему повезло с хозяином. Или повезет, когда волчонок станет матерым волком…

…Ник открыл глаза. Он увидел достаточно, чтобы страх пробрал его до костей, и достаточно, чтобы начать действовать.

Главное, не думать и не сомневаться, чтобы не попасться в силки ужаса, чтобы не остановиться на середине пути. Ник толкнул дверь и вывалился в пургу.

В этом колком, холодном и опасном он не видел дальше своей вытянутой руки. Черт, он даже руки не видел! Но каким-то непостижимым образом он знал, в каком направлении нужно двигаться. Он шел, согнувшись от ветра в три погибели, а рядом скользили две тени: черная и серая. То ли указывали путь, то ли защищали.

Внедорожник второй команды выступил из мглы черным пятном. Закрытые дверцы, тусклый свет внутри. Снова тени. Ник насчитал двоих: Гальяно и Чернова. Веселова он не видел, зато видел красную, пульсирующую, как пуповина, веревку, уходящую от внедорожника во тьму. По этой красной веревке уходила жизнь, утекала от Веселова к кому-то на том конце. Не к призрачному медведю, нет! К кому-то куда более опасному. И если не поспешить, Веселов станет таким же, как тот медведь.

Уже не живым, но еще и не мертвым.

Ник сделал глубокий вдох, словно собирался нырнуть в ледяную прорубь, и обеими руками ухватился за веревку. Ладони опалило, по телу будто шарахнуло разрядом тока. Хорошим таким разрядом. Он закричал от боли и от натуги. Самым простым и самым разумным решением было бы отпустить веревку. Каждому свой тынзян… У каждого свой монстр на поводке… Но он не бросал, голыми руками рвал, кромсал на части эту чертову «пуповину». Если придется, зубами будет рвать, потому что это правильно, потому что только так и правильно!

А темнота вокруг завибрировала, завизжала тысячей голосов.

И не понять, чему сейчас больнее: рукам или ушам. И не понять, что с ним вообще происходит, справится ли он.

Справился… Сосуд за сосудом, волокно за волокном он обрывал эту страшную связь между живым и неживым. Голыми руками, онемевшими и потерявшими чувствительность. Он почти ослеп и почти оглох от визга.