– Вы верите, что я воскресла?
Кензи краснеет:
– Я не уверена, что слово «воскрешение» здесь вполне уместно…
– Если не это, тогда какое? «Чудо»?
– Я скорее склонна предполагать какую-то чрезвычайно редкую реакцию нервной системы на стресс.
– Ага, – бормочет Милли. – Миз ван дер Ховен, вы верите в Бога?
– Сейчас речь не об этом. И мне кажется, миссис Эпштейн, задавать вопросы – это моя работа.
Милли невозмутимо продолжает:
– Меня это тоже немножко нервирует. Я не из тех, кто через каждое слово возносит хвалу Иисусу.
Наверное, я не была бы такой, даже если бы родилась христианкой.
– Мэм, суть этого судебного процесса в том, чтобы решить, где Вере будет лучше. При всем уважении к вам для Бога в моих мыслях места нет.
– Видите ли, – Милли прикусывает ноготь большого пальца и качает головой, – по-моему, вы не правы. Более религиозная женщина сказала бы, что место для Бога есть всегда, но я скажу по-другому. На мой взгляд, в данном случае вы не сможете выполнить вашу работу, не спросив себя, верите вы или нет.
Потому что если не верите, то моя внучка будет в ваших глазах лгуньей, и это повлияет на ваше решение.
– Миссис Эпштейн, вы не опекун по назначению суда.
Милли смотрит на Кензи в упор:
– А вы не ее бабушка.
Прежде чем Кензи успевает ответить, подходит официантка.
– Как дела, Милли? – по-свойски спрашивает она у миссис Эпштейн, как это принято в городке, где все всех знают.
– Ирэн, ваши повара жарят рыбу и картошку на рапсовом масле?
– Вы что, думаете, это «Фор сизонс»? – смеется официантка.
– На чем-то из холодильника миссис Пол.
Милли треплет Кензи по руке:
– Возьмите суп. Точно не отравитесь.
Но Кензи заказывает только колу.
– В нашем городе очень не хватает приличной кулинарии, – мечтательно произносит Милли. – Знаете, как долго я не ела хорошей пастромы?
– Сто лет? – предполагает Кензи, вздернув уголок рта.
– В точку! – смеется Милли и, водя пальцем по краю коробочки с сахарозаменителем, говорит: – Когда Вере было года три, я устраивала для нее чаепития.
Ее привозили ко мне домой, мы доставали из шкафа скатерть и салфетки моей бабушки и надевали халаты, которые сохранились у меня с сороковых годов. Такие с розовыми перьями на обшлагах и на лацканах. Как их?
– Марабу.
– Точно. А разве это не разновидность оленей?
– Олень называется карибу, – улыбается Кензи. – Миссис Эпштейн, я ценю вашу заботу о внучке. Вы можете не сомневаться: я всего лишь пытаюсь принять решение, которое будет лучше для Веры.
