Разве она могла хотя бы с натяжкой считаться хорошей матерью, будучи в той же мере до мозга костей уязвимой, в какой ее ребенок до мозга костей совершенен? Каждая доля секунды таила в себе угрозу бесчисленных ошибок и происшествий: от падения соски в канаву до землетрясения. Иногда Мэрайя читала все это на личике младенца. Потом ее зрение прояснялось, и тогда она видела только любовь, глубокую, как колодец, – такой, что, сколько ни пытайся, до дна не доберешься. Остается только, затаив дыхание, с трепетом смотреть в эту пропасть.
Вера шевелится во сне, и Мэрайя тут же поворачивается к ней. Забинтованная ручка Веры бессознательно шарит по больничной постели и находит мамину руку. Тогда девочка успокаивается.
Мэрайе вдруг приходит в голову, что, возможно, именно такие моменты и определяют хорошего родителя. Настоящая мать понимает: как ни старайся, тебе не под силу уберечь ребенка от трагических случайностей, ошибок и ночных кошмаров. Может быть, твоя работа заключается не в том, чтобы останавливать его, а в том, чтобы смотреть, как он несется во весь опор, и лишь стараться смягчать боль падений.
Мэрайя зажимает себе рот рукой, потому что если она не будет этого делать, то громко разрыдается или крикнет ни в чем не повинным медсестрам, чтобы оставили ее ребенка в покое."
"– Не понимаю, – тихо говорит Милли, стоя рядом с дочерью в нескольких футах от кровати Веры. – Она никогда раньше так сильно не болела. Может, плюс к кровотечению она подхватила еще и какой-нибудь вирус?
– Вирус тут ни при чем, – шепчет Мэрайя.
– Просто она умирает.
Милли вздрагивает:
– Чего это ради тебе приходят в голову такие мысли?
– Посмотри на нее.
Верино личико почти такое же белое, как больничная простыня, на которой она лежит. Перебинтованные руки продолжают кровоточить. Температура колеблется от 104 до 106 градусов по Фаренгейту, и ничто не помогает: ни прохладные ванны, ни обтирание спиртом, ни внутривенные уколы жаропонижающего. Неподвижным тревожным взглядом Мэрайя следит за тем, как Верины ноздри слегка шевелятся в такт слабому биению сердца.
Милли, сжав губы, выходит в коридор, к стойке дежурной медсестры.
– Колин Уайт звонил? – спрашивает она, зная, что в палате телефон отключен, чтобы звонки не будили Веру.
– Нет, миссис Эпштейн. Как только позвонит, я вас сразу же позову.
Вместо того чтобы вернуться к внучке, Милли идет дальше по коридору, прислоняется к стене и закрывает лицо руками.
