Являясь в самый дальний, «резервный» ангар, который он определил в распоряжение гостя, Кедо всегда начинал разговор со смешков в адрес новой разработки Павла, а уж сейчас, когда машину выкатили во двор, на всеобщее, так сказать, обозрение, старик не удержался от особенно долгих замечаний:
– Эту железяку ни под что не приспособишь.
– Очень нужная в хозяйстве вещь.
– Поживешь с моё – поумнеешь.
– Я на такое не рассчитываю.
– Поумнеть?
– Столько прожить.
– Кокетничаешь, – вновь хмыкнул старик, одновременно раскуривая трубку.
– Судя по тому, как тебе везёт, проживёшь ты долго.
– Везение может закончиться в любой момент, – заметил Гатов. – Я видел.
– Заканчивается не везение, а вера в себя.
– С этим у меня всё в порядке.
– Вот об этом я и говорю.
Гатов положил тряпку на высоченное колесо и пожал старику руку:
– Доброе утро, Эзра.
– Доброе утро, Павел. – Над мужчинами поднялось облако табачного дыма. – Завтракал?
– Только кофе попил.
– И сразу сюда?
– Ага.
Потому что увлечён.
Потому что хочет создавать новое, необычное, странное, но при этом – полезное. И потому что у него получается создавать.
Больше всего на свете Эзра ценил в людях увлечённость, и ему нравилось заботиться о тех, кто увлечён.
– Я принёс тебе пару бутербродов.
– Спасибо. – Павел с благодарностью принял свёрток, но разворачивать не стал. – Не против, если я поделюсь с Мерсой? Он тоже голодный.
– Нет, не против. – Кедо пыхнул трубкой, выдержал паузу, после чего качнул головой: – И всё равно ты лепишь уродца.
– Ты себя в зеркало давно видел?
– А ты – себя? – Старик тихонько рассмеялся.
– Я красив, как дракон из сказки.
– И такой же умный.
– Приятно, что ты это признаёшь.
При взгляде на Павла Гатова, ни при первом, ни при втором и всех последующих, никто, будь он даже семи пядей во лбу, не разглядел бы гениального учёного с солидным академическим образованием и списком изобретений длиной в целую лигу. Невысокий жилистый брюнет – его короткие волосы вечно торчали в стороны, – с ухоженной бородкой, тёмными глазами и слегка оттопыренными ушами, Павел всюду появлялся в чёрных рабочих штанах с накладными карманами и грубом сером свитере с капюшоном, который сейчас, по случаю жары, сменила тоже серая майка.
Серая не от грязи, как можно было подумать, учитывая постоянное пребывание Павла в мастерской, а просто серая. По каким-то лишь ему ведомым причинам Гатов одевался только в чёрное и серое.
