Соль этого лета

«Врата небес», — вспоминаю я уважительное отношение Бессо к родителям. И сколько он нам всегда втирал про это, что мать и отец — это не порицаемо. Особенно Шмелю, тот всегда с родоками в контрах.

— Ясно.

Всë понимаю. Сердцем принять всë равно не могу! Оно кувыркается в груди от мысли, что Алёна пережила жесть. И её никто не защитил.

— Сейчас умойся, пусть девочки снимут побои. Бумаги в «травму» отправят.

— Да, какие побои?! — сплевываю кровь.

— Травма гортани, закрытая черепно-мозговая, пусть ещё напишут что-нибудь.

Киваю.

Мне так внутри тяжело уйти от него сейчас. Хочется, наверное, чтобы убеждал меня, что вариантов не было! Хочется, чтобы его авторитет, который сейчас рухнул во мне вернулся на своё место. Без него пусто. Словно из дома выгнали и идти некуда.

Растерянно глядя ему в глаза протягиваю руку. Он пожимает, ровно глядя мне в ответ.

Это всë?..

Хромая, иду в мед кабинет. Не для того, чтобы меня лечили. Или снимали побои.

Мне нужно просто закрыть эту историю для себя. Самое обидное то, что Алёна во мне не увидела защитника. Только мальчишку… Ничего не доверила! Скрывала, пыталась за спиной что-то там…

Возле крыльца Скорая. Забирают Рустама. Я ухожу в кабинет сажусь на кушетку.

Через минуту залетает Алёна. Поднимает моë лицо, с тревогой бегло осматривает его.

Зажмуриваясь, прижимается губами к брови.

— Я так испугалась! — выдыхает горячо.

— Нет.

Дергаюсь назад от её прикосновений.

В груди сжимается до болевого спазма.

— Не трогай меня. Меня не надо защищать, мне надо показывать, кто тебя обидел. Дальше я сам. Я… — подыскиваю слова. — Я котёнком с тобой могу быть только за закрытой дверью. Иногда. Но если ты во мне больше ничего, кроме котенка не видишь, то…

Говори! — заставляю себя.

— Ничего не получится. Я так не могу и не хочу.

Она растерянно отдергивает руки, делая шаг назад.

— Найди себе мужчину, в которого будешь верить, за спину которого готова будешь встать.

— Марат! — жалобно и виновато прижимает руки к груди.

В порыве дёргается ко мне.

— Не надо! — раскрываю ладони, останавливая еë. — Я ему морду бил, не для того, чтобы твоё расположение получить. Или прощение за хрен знает что!

Она отрицательно качает головой, пытаясь невесомо прикоснуться пальцами к разодранному об часы Рустама уху.

— Я обработаю? Больно…

Это меня вспенивает ещё сильнее.