Или ты думал, что я, в лучших традициях сопливых бабских книжечек, расплачусь и покаюсь, что ты у меня — второй и единственный, а первый раз был по самой Большой и Чистой любви, но он разбился на мотоцикле?
— Я в курсе, что по какой-то непонятной мне причине ты очень низкого мнения о моих умственных способностях, но уверяю — я не отношусь к тем мужчинам, которые хотят в жены шестнадцатилетнюю девственницу. Я в состоянии понять тот факт, что у всех есть прошлое.
— У меня было много любовников. Авдеев, — гну свое, несмотря на его завуалированную просьбу прекратить. Он сделал мне больно. Этот здоровенный красивый идеальный мужик все-таки нашел мое слабое место, проложил дорожку в запутанных лабиринтах моих защит и впрыснул точно выверенную порцию яда. Ровно столько, чтобы она не смогла меня убить, но отравила навсегда. — До тебя. После тебя.
— Мне это правда не важно.
— Но ты зачем-то устроил целую шпионскую миссию ради этого допроса! Десять человек, — вскидываю руки и даю им беспомощно упасть вдоль тела, — может, двадцать.
Я никогда не считала. Мне плевать, потому что это моя жизнь и мой выбор!
— Пять, — коротко говорит Вадим.
— Что еще за сакральная цифра? — не сразу понимаю я. И только через несколько секунд, которые мы проводим пристально разглядывая друг друга, как две бойцовские собаки в ожидании сигнала к драке, до меня вдруг доходит.
— Что?! Пять? Авдеев, ты… шутишь, да?
— Я трудоголик, Лори, — признается он. И добавляет, чуть отводя волосы от лица и обнажая уродливый ожог на щеке: — И вот это, как ты понимаешь, тоже не магнит для женщин.
Если честно, я понимаю только то, что это самый красивый, сексуальный и просто гипер охуенный мужик из всех, которые могут ходить среди простых смертных, и этот шрам не делает его ни лучше, ни хуже — он просто есть и все. Но я лучше откушу себе язык, чем произнесу это вслух.
— С двумя из пяти у меня были довольно длительные отношения, около двух лет. Одна была просто по молодости, в клубе. Еще одна только для секса — нас обоих на тот момент устраивал такой формат отношений. И Марина. Все.
Мое воображение отказывается принимать это за чистую монету, хотя если бы искренность можно было облечь в словесную форму — она звучала бы именно так.
