Солнце и луна

Часть его души жаждала поддаться на эту уловку, пойти на поводу, как тогда в Саутуорке, как прошлой ночью, когда она приблизилась к нему нагая и неодолимо прекрасная. А этого не следовало делать. Разумнее было сразу подавить этот душевный порыв, подняться над тяготением плоти. Если бы он знал, что последует за первым шагом к сближению, он никогда бы его не сделал. Можно остаться самим собой, только если не подпускать к себе никого никогда ни при каких условиях. А что теперь? Он увяз в своих чувствах, как муха в патоке!

Но может быть, не все еще потеряно.

Сказав, что она теперь способна переспать с Олдосом, Филиппа сама себя загнала в угол.

– Что ж, – сказал Хью, отворачиваясь к окну, – раз так, я еду в Истингем.

– Ты же сказала Олдосу, что не ляжешь с ним в постель, пока я здесь. Значит, мне придется покинуть Холторп.

Последовала долгая пауза.

– Пожалуй, я придумаю какой-нибудь другой способ заполучить ключ…

– Какой? – резко спросил Хью, поворачиваясь. – Не важно, насколько серьезной была твоя угроза переспать с этим фигляром, но другого пути в подвал у нас нет.

А тебе нет пути к Олдосу, пока я здесь. Вывод – мне пора в дорогу!

– Не уезжай, Хью! – взмолилась Филиппа, глядя на него своими громадными темными глазами. – После двух смертей…

– Маргерит мертва, бояться нечего. Не ты ли сочла страхи Орландо беспочвенными?

– Да, но Олдос и Клер…

– Это шуты гороховые. Куда им покушаться на чужую жизнь!

Филиппа сделала шаг к нему, протянув руку. Хью увернулся от прикосновения и принялся собирать свои пожитки.

– Ну а если что пойдет не так, проси помощи у Рауля. Он человек надежный и честный.

– Оставшись, я только все испорчу. Мы и без того застряли здесь чересчур надолго.

– Но я люблю тебя, Хью, – прошептала Филиппа. – Я не могу лечь с ним в постель.

– Ты только что сказала, что можешь.

У двери Хью обернулся. Филиппа стояла посреди комнаты в одной сорочке, какая-то удивительно маленькая и беззащитная. Глаза ее были влажными. Он вышел, не дожидаясь ее слез.

Олдос Юинг одевался к ужину.

Это означало для него сменить сутану из блестящего флорентийского шелка, которую он носил днем, на вечернюю – из шерсти тонкорунных сицилийских овец.

В дверь постучали. Появилась ширококостная, крепко сбитая крестьянка, которую Клер привезла в качестве горничной из самого Пуатье.

– В чем дело? – осведомился Олдос, поправляя густые темные волосы – предмет его тайной гордости.

– Хозяйка просит вас к себе.

– Только что. Приказала подать вина и своего сокола.