Солнце и луна

– Сделай все, что нужно! Все равно нам не жить. Так хоть появляется шанс!

Хью бросился прочь и вскоре (Филиппе показалось, что прошла вечность) вернулся с воронкой и тонкой церковной свечкой. С помощью воронки порох удалось всыпать в отверстие замка.

– Отвернись и зажмурься! Я прикрою тебя, как смогу.

Молния сверкнула в темноте, от страшного треска заложило уши, шею девушки обожгла резкая боль. Навалившееся чувство дурноты вырвало у Филиппы стон. Она как будто потеряла вес и поплыла вверх, все выше… как душа, что возносится в небесные чертоги.

Когда она очнулась, Хью нес ее на руках, бормоча что-то невнятное о том, что взрыв может случиться в любую секунду. Он шел медленнее обычного и часто спотыкался.

– Я сама! Опусти меня, нам нужно торопиться!

Держась за руки, они взбежали по ступенькам, пересекли пустую трапезную, потом мощенный булыжником двор. Хью тяжело дышал, рана на лбу открылась и снова кровоточила. Филиппа двигалась вперед только усилием воли. В груди у нее жгло, сердце от напряжения готово было выскочить наружу.

Внезапно земля под ногами дрогнула. Раздался рев, который, казалось, вырвался из самых ее недр. Филиппу швырнуло вперед, Хью упал сверху, стараясь защитить ее от обломков, дождем падавших на них. Чудовищный катаклизм продолжался лишь несколько минут, но когда все стихло, от замка остались только пылающие руины.

– Вот и все, – сказал Хью, с трудом поднимаясь и протягивая Филиппе руку. – Мы живы, и мы вместе. Теперь мы всегда будем вместе, любовь моя.

Через открытое окно в комнату влетела бабочка.

Филиппа подняла голову от письма, расшифровкой которого занималась весь последний час, и проследила за полетом изящного яркого создания. Бабочка присела было на откинутую крышку чернильного прибора, но тут же вспорхнула и принялась обследовать каждый уголок помещения: полки, заставленные книгами до самого потолка, стопки старинных фолиантов на полу, высокие стрельчатые окна. Это просторное здание на Темз-Стрит Филиппа вот уже десять месяцев называла своим домом.

Солидное, с золотым тиснением жизнеописание святой Катарины Клементской привлекло внимание бабочки лишь ненадолго. Трепеща хрупкими крылышками, она сделала круг над стопкой писем на столе, вместо пресс-папье придавленных кинжалом, обогнула витой канделябр, проплыла над потертой кожаной сумкой для книг и серебряным блюдом с парой оставшихся ломтиков острого сыра, к которому Филиппа в последнее время питала слабость.

Потом настала очередь другой части кабинета.