Соловей

 – Он протягивает ей посадочный талон, одаривая одной из своих неотразимых улыбок, и засовывает мой чемодан и свою сумку на багажную полку.

– Ну, с этим мы что-нибудь придумаем, – обещает стюардесса.

Я смотрю в окно, ожидая увидеть бетон взлетной полосы и суетящихся рабочих в оранжевых жилетках, но вижу только свое отражение.

– Огромное спасибо. – Жюльен усаживается рядом со мной и пристегивается.

Самолет уже полон, а симпатичная стюардесса предложила нам шампанского.

– Итак, – после долгого молчания начинает сын.

 – Приглашение.

– Приглашение, – вздыхаю я. Да, с него все началось. Или им закончилось, это как посмотреть. – Встреча. В Париже.

Он берет меня за руку. Крепко, но не слишком – успокаивает.

В его лице я вижу всю свою жизнь. Ребенок, родившийся, когда я уже сдалась… красота, которая меня давно покинула. В его глазах – моя жизнь.

– Я понимаю, что ты хочешь мне что-то рассказать, но тебе тяжело. Начни с начала.

Я не могу не улыбнуться. Мой сын такой американец. Он думает, что жизнь можно просто рассказать, от начала до конца.

Не понимает, что иногда, пожертвовав чем-то, забыть об этом уже нельзя. А откуда ему знать? Я сама его от этого оберегала.

И все же я в самолете, лечу домой, и у меня есть возможность изменить свой выбор – отказаться от решения, принятого, когда боль была еще свежа, а будущее, вырастающее из прошлого, в котором нет места лжи, казалось невозможным.

– Позже, – говорю я, и на этот раз серьезно. Я расскажу ему о своей войне и о своей сестре. Не все, конечно, не самое страшное, но обязательно расскажу.

Достаточно, чтобы он узнал меня почти настоящей. – И не здесь. Я устала.

Я откидываюсь на спинку огромного кресла первого класса и закрываю глаза.

Какое уж тут «начни с начала», если думать я могу только о конце?

Если вы идете сквозь ад, продолжайте идти.

За те полтора года, что немцы полностью оккупировали территорию Франции, жизнь стала еще опасней, если такое вообще возможно. Французских политзаключенных отправляли в Дранси и Френе, в лагеря и тюрьмы, а сотни тысяч французских евреев депортировали в концентрационные лагеря в Германии.

Приюты в Нейи-сюр-Сен и Монтрей опустели, детей оттуда, а также ребятишек – больше четырех тысяч, – которых согнали на велодром д'Ивер и отобрали у родителей, тоже вывезли в концлагеря. Союзники бомбили день и ночь. Аресты не прекращались – людей хватали в домах, в магазинах за малейший проступок, за малейший намек на сопротивление и бросали в тюрьму или депортировали.