Соловей

Заложников расстреливали за преступления, о которых они ничего не знали. Всех мужчин от восемнадцати до пятидесяти лет сослали на принудительные работы в Германию. Люди с желтыми звездами на одежде с улиц исчезли. Никто не чувствовал себя в безопасности. Люди избегали друг друга, прятали глаза, не заговаривали с незнакомыми.

Электричество осталось в прошлом.

Изабель стояла на углу оживленной парижской улицы и собиралась перейти на другую сторону, но не успели ее драные туфли с деревянными подошвами коснуться мостовой, как раздался свисток.

Она отступила в тень цветущего каштана.

Париж в эти дни напоминал вопящую женщину. Шум, шум, шум. Свистки, выстрелы, грохот проезжающих по мостовой грузовиков, крики солдат. Военная удача отвернулась от немцев. Союзники высадились в Италии, нацисты так и не смогли их отбросить. Из-за потерь они становились все агрессивнее. В марте они перебили больше трехсот итальянцев в Риме – ответ на партизанскую атаку, унесшую двадцать восемь немцев. Генерал Шарль де Голль принял командование вооруженными силами Свободной Франции, и вот-вот все ждали чего-то значительного.

По бульвару Сен-Жермен в направлении Елисейских Полей маршировала колонна солдат, офицер во главе колонны вел под уздцы белого коня.

Как только колонна миновала, Изабель перебежала дорогу и смешалась с толпой военных на противоположном тротуаре. Глаз она не поднимала, руки крепко сжимали сумочку. Одета она была в поношенное да латаное – как большинство парижан, деревянные подошвы громко стучали по мостовой.

Кожаной обуви давно ни у кого не осталось. По пути Изабель видела длинные очереди сплошь из домохозяек и детей, тянущиеся от дверей булочных и мясных лавок. Пайки все урезали, и урезали, и урезали. Парижане выживали на восемьсот калорий в день. С улиц пропали собаки, кошки и даже крысы. На этой неделе можно было достать тапиоку и бобы. И больше ничего. На бульваре де Ля Гар громоздились горы старинной мебели, картин и всякой всячины – ценности, изъятые у депортированных. Все это сортировали, паковали и отправляли в Германию.

Она подняла голову, перед ней стоял отец. Он изрядно постарел за войну – они все постарели. Голод, одиночество, отчаяние и страх проложили глубокие морщины на сером лице. Голова казалась слишком большой для исхудавшего тела.

Он сел напротив, положил морщинистые руки на роскошную столешницу красного дерева.

Она потянулась к нему, нежно обхватила запястья, на секунду их руки соединились.