Соловей

Так уверены в собственной безопасности.

На этой мысли последние сомнения исчезли. Прижав покрепче к груди корзинку, Изабель потихоньку двинулась по обледеневшей булыжной мостовой. С этой секунды, с самого первого шага, очертания мира вокруг размылись и время замедлилось. Здания превратились в огромных белых великанов, снег слепил глаза, все, что она видела, – мерцание серебристого руля и два темных колеса.

Есть только один способ. Все решает скорость. Не смотреть по сторонам, не замедлять шаг.

Где-то залаяла собака.

Хлопнула дверь.

Изабель шла, не сворачивая; еще пять шагов до велосипеда.

Она ступила на тротуар, вцепилась в велосипед, прыгнула в седло.

Изабель мчалась по брусчатке, багажник дребезжал и лязгал на неровностях дороги. Чуть не свалившись, она свернула за угол и ожесточенно завертела педали.

Вильнув в знакомый переулок, спрыгнула с велосипеда и постучала в дверь. Четыре раза.

Дверь отворил хмурый Анри.

В полумраке маленькой комнаты светила одна-единственная керосиновая лампа на поцарапанном деревянном столе.

Анри готовил колбаски, начиняя их фаршем и салом. Готовые связки развешены по стенам. Комната провоняла мясом, кровью и табачным дымом. Изабель втащила велосипед и закрыла дверь.

– Привет, – буркнул Анри, вытирая руки полотенцем. – Назначено совещание, о котором я ничего не знаю?

Анри заглянул ей за спину:

– Это не твой велосипед.

– Я угнала его. Прямо у них из-под носа.

– Это же велосипед Алена Дешампа! Он все бросил и вместе с семьей сбежал в Лион в самом начале оккупации.

Я видел недавно, как на этом велике разъезжал какой-то эсэсовец.

– СС? – Восторженный энтузиазм Изабель несколько поугас. Про зверства СС ходили жуткие слухи. Вероятно, надо было обдумать как следует…

Анри подошел так близко, что она чувствовала тепло его тела.

Они никогда не оставались наедине, тем более так близко друг к другу. Впервые она рассмотрела его глаза – не карие и не зеленые, а серо-коричневые, как туман в чаще леса. А над бровью шрам – или рана была чудовищная, или зашили паршиво, – и она впервые задумалась, что за жизнь парень вел прежде, что привело его к коммунистам и в это подполье.

Ему, пожалуй, не было и тридцати, но выглядел, скажем прямо, гораздо старше, как человек, переживший страшное горе и все потерявший.

– Надо его перекрасить, – сказал он.

– У меня нет краски.

– Поцелуй? – переспросила она, выигрывая время. До войны подобные игривые шуточки были обычным делом. Мужчины заглядывались на нее, всегда.