Соловьи

Но соловьи, не внимая нисколько этому шуму, ни шуму, что творили автобусы и автомобили, с утра до поздней ночи проносившиеся через село, пели в Пориме так же, как и в любом другом месте белынской хорошей, доброй земли. К тому же шел разговор, что и весна в этом году выкатилась на белынские просторы поистине соловьиной, «урожай» на соловьев был поистине велик, что даже не только старожилы это отмечали, а и прибылые рабочие, «новенькие»: Порим третий год уже был совхозным селом.

Что край этот соловьиный, Павел Матвеич знал давно, но знал понаслышке, «у себя дома», то есть в областном центре, сам же в минувшие годы он никогда здесь не бывал.

Рассказы о том, что живут и водятся здесь соловьи какой-то особой, восточной породы, ну прямо чисто пензенские соловьи, не чета соловью западному с четкой, громкой, какой-то накатистой, до деталей отработанной коленчатой песенкой, какие водятся, ну, скажем, под Курском или Белгородом, его смешили. Он только усмехался, когда ему рассказывали, что соловей здешнего склада — а это надо отметить так и есть — поет чисто по-своему, не заученно, а вкрадчиво, нежно, с затаенной грустью, в каждом коленце его песни какой-то недосказ, умышленная недоработка, словно птица, когда поет, думает над тем, как лучше, как вернее взять человека за сердце.

И он хохотал, когда слышал, что здешний певец никогда не ударит, как «туляк» или «курянин», свою песню с грубого: «Ти-мох, Ти-мох, Ти-мох, коров-то гнал аль нет?» Не будет здешний соловей «колоть орешков» в конце песенки грубо и четко и неизвестно для чего.

Здешний соловей с чего-то волнующего, но как бы незаметного начнет, с чарующего и неразборчивого, заворожит, убаюкает затем, чтобы потом во весь голос сказать: «Фё-едор, Фё-едор, Фё-едор, а любовь-то, любовь, любовь, все ж есть, есть, есть!»

Павел Матвеич, слушая про это и от любителей соловьиного пения, и от знатоков, всегда говорил:

— Чепуха! Ну какая там разница между курским и вашим соловьем? Все одинаково щелкают. Восточный, западный соловей! Какая разница? Что-то похоже на расовую дискриминацию.

И смеялся еще пуще, вспоминая старинную народную шутку: «Пензяки ворону свою в Москве узнали».

Словом, если сказать правду, Павел Матвеич глух был к соловьям, как и к любой иной певчей хорошей птице. И были ли соловьи на свете или не были, ему было словно бы невдомек. «Сантиментов» Павел Матвеич не любил, «размагничиваться» себе не позволял, «всякое красивое» его мало трогало.