— Старуха помолчала, со вздохом отмахнулась от воспоминаний. — Ладно, идем дальше. Про твоего охломона. Жалко, что ускакал подсердечник, Соня?
Та подумала, усмехнулась.
— Жалко, Маня.
— Жалко, — повторила старуха и лукаво подмигнула. — А как подумаешь, так и хрен с ним. Ты вон какая у нас шельмочка! Губки бантиком, задок крантиком.
Она поднялась, проковыляла к шкафу с грязными от времени стеклами, достала оттуда бутылку настойки.
— А чего это мы с тобой, Сонька, как троюродные? Сидим, по-тверезому воздух гоняем.
Давай по грамульке кинем?
Манька вылила из стаканов остатки чая прямо на пол, плеснула туда чего-то темно-бурого.
— Сама настаиваю на калине, мать ее…
Сонька взяла стакан, они чокнулись.
— Слухай меня, Соня, сюда, — прошамкала Манька. — Говорю, что вижу. А говорю я тебе, что у твоего Кочубчика нет человечества. У него нет слова. Он давит на тебя, как на собаку в яме. Он никогда не даст тебе сказать слова! А баба без слов — все одно, что конь без копыта. Беги от него, бо беда уже колотит в твои ворота.
Это я говорю тебе, Манька Портовая. А ты Маньке поверь. Бо у меня, Соня, глаз хоть и слепой, но острый, и от твоего кукана может сделаться припадок.
Женщины выпили, некоторое время молчали. Затем Сонька негромко спросила:
— А что ж. Маня, ты так и живешь одна?
— А я не одна. Я живу с тенями. Они вот по стенам ходят… особенно ночью… и я с ними живу. Они как люди. А может, даже лучше. — Старуха о чем-то подумала, подняла на девушку подслеповатые, влажные от усталости глаза.
— А если у тебя интерес спросить Маньку, не жалеет ли она, что никому не нужная, никем не пригретая доживает свой поганый век в этой хавире, то Манька тебе ответит, как перед прокурором. Жалеет, Соня. До слез иногда жалеет. Но слезы выплакались, мозги устали, время улетело. Ждет Манька, когда в ее двери постучит дедушка с бородой и с огнем на голове и уведет ее по той самой дорожке, которая не имеет обратного конца.
* * *Была ночь, когда Кочубчик на бричке подкатил к картежному дому, расплатился с кучером и направился ко входу.
Он не успел даже дотронуться до дверной ручки, как с двух сторон его плотно взяли в тиски два господина в штатском.
— Тихо. Спокойно.
Володя дернулся.
— Кто такие? Сейчас полицию свистну!
— Мы и есть полиция, господин Вольф Бромберг. — Один из них сунул в лицо полицейскую бляху.
— Ошибка! Не имеете права! Гёть, мазурики!
Володька дернулся посильнее, но вырваться не удалось — его держали очень даже крепко.
