Что-то с грохотом падает на пол, после чего коридор заполняется детский хохот.
– Черт! – трясу рукой, пролив на палец кипяток из чайника. – Миша! – ору, засовывая руку под струю холодной воды.
– Миша! – злюсь.
Слаженный топот исчезает где-то в глубине дома.
Заливаю кипяток в заварник и выкладываю наггетсы на тарелку, с которой выхожу из кухни, наэлектризованная, как эбонитовая палочка.
Бабушка и дед Захара давние друзья семьи. С ними за столом еще один сосед того же возраста, мои родители и Чернышов, который по обыкновению выступает главной достопримечательностью этого обеда.
Вытянув перед собой ноги, он терпеливо что-то вещает, но расслышать его мешают детские голоса за спиной.
Он переводит на меня глаза, как только появляюсь в комнате. Еле заметно выгибает бровь, скользнув глазами по моему телу.
Это горячо почти так же, как прикосновение. Может все дело в том, что я позволяю его взгляду беспрепятственно пробраться под кожу, загораясь в ответ. С полной концентрацией и знанием дела.
Он снял толстовку и остался в футболке.
На локте нет повязки, и это не может не радовать.
– … так вот фонарь уже полгода чинят, – рассказывает соседка. – Ведь это безобразие настоящее…
– Я узнаю, что можно сделать, – отзывается наш градоначальник.
Мне не нравится, что его грузят работой даже здесь и в выходной день, но, прежде чем эта мысль успевает дозреть, получаю толчок сзади, после чего мимо ураганом пролетают две темноволосых головы.
– Твою мать… – шиплю, покачнувшись.
– Мишань! – громоподобный голос Руслана разносится по столовой, отражается от стен и окон.
– Угомонись, живо! – рыкает он на нашего сына. – Хочешь нос разбить?
В течение секунды Миша сбрасывает скорость. Его глаза становятся похожи на два блюдца. Понурив голову, идет к отцу, бросая на него опасливые взгляды. Его напарник тоже притих, как и все за столом.
Кусаю губу, косясь на Чернышова.
– Захар… – лепечет бабушка Захара. – Ты как себя ведешь?
Вскинув руку, Руслан указывает на диван и железобетонно велит:
– На диван и посидите там пять минут.
Оба так и делают. Семенят, прилипнув друг к другу.
– Пять минут… – шепчет один другому."
"Ставлю тарелку с наггетсами рядом с запеканкой и ухожу на кухню за заварником.
Я прислуживаю родительским гостям лет с пятнадцати. Мне несложно. В семье, где на двух женщин приходится двое мужчин, это быстро становится привычкой, а для моей матери иное положение вещей всегда было неприемлемо, именно поэтому брат ни разу в жизни не мыл в этом доме посуду.
