Совдетство. Школьные окна

Не понимаю я кошек! Чего им, шалопутным, надо? Зачем шастают по ночам опасными московскими закоулками, рискуя жизнью? Почти у каждой есть дом, коврик у батареи, своя миска, куда добрые хозяева нальют молочка, покрошат хлебушка, а порой даже, купив в гастрономе синеватую курочку, потрошками побалуют. Помню, в неразумном детстве мы с Мусей терпеливо наблюдали, как бабушка старательно разделывала, предварительно опалив над конфоркой, несчастную птицу с длинной безжизненной шеей и мертвыми запавшими глазами. Кошка знала, что очень скоро ей перепадут скользкие жирные обрезки, а я ждал, когда мне выдадут пару отрубленных под суставы желтых скрюченных лапок с длинными когтями.

В детстве я их жутко боялся, а подрос и сам стал пугать соседей, бегая по огромной коммуналке. Взрослые понимали правила игры и всем видом показывали, что испытывают невозможный ужас от того, что я приближался к ним, выставив перед собой, как две уродливые вилки, куриные лапы. Когда все обитатели квартиры были основательно напуганы, забаву у меня отбирали и бросали, обрезав когти, в кастрюлю для наваристости бульона. А кошка, наевшись и умывшись, сматывалась через форточку на улицу, вместо того чтобы прилечь и отдохнуть, ведь после сытного обеда по закону Архимеда полагается поспать. Почему? Она убегала? А почему я сам сижу здесь, на холоде, поздним вечером, страдая от тошноты и озноба, вместо того чтобы, сделав уроки, лежать под теплым одеялом и читать книжку про «Капитана Сорвиголова».

– Мать жалко! – вздохнул Санёк. – Сначала Толян, а теперь это вот… Вызывают! Как она в школу придет, если не встает, ёпт? Сердце не выдержит, кто отвечать будет? Кто?! – заорал он, клокоча гневом.

– Гниды! – кивнул Корень.

– Волки позорные! – навзрыд подхватил Серый.

Все трое посмотрели на меня.

– Суки рваные! – подтвердил я.

За такие словечки, принесенные с улицы, Тимофеич однажды меня памятно выпорол, хотя и сам мог иной раз крепко выразиться, но взрослым закон не писан, дети же должны говорить как артистка Румянцева в телепередаче «Будильник».

Как-то во время одной из наших откровенных бесед (Ирина Анатольевна разрешила задавать ей любые вопросы) я поинтересовался, ругается ли она хоть иногда мысленно матом.

– Бывает, – созналась Осотина. – Но лучше этого не делать…

– И Антонов, пес, всё роет, вынюхивает, ёпт… Может, и нарыл уже. – Сталин повернулся ко мне. – Ирка тебе ничего такого не рассказывала?

– Ирина Анатольевна? О чем?

– Не дай бог рыжий расколется, – тихо сказал Серый.