Совдетство. Школьные окна

– Эх, если б ты, Иван, мог летать как сознательный боец! От спящего какой толк на войне! – вздохнул начальник разведки.

– Надо, чтобы он проснулся… – пожевал губами военврач. – Но как?

– А если будильник поставить?! – прошептала Алена, рдевшая от счастья, что у Силина никакого интереса на стороне не обнаружено.

– Ефрейтор Сидорова, – одернул начальник госпиталя. – Что за чушь! И кто вас пустил на совещание?

– А что… – задумчиво посмотрел вдаль главный разведчик. – Кладем маленький будильник в карман, выставляем время, и когда он уже взлетел во сне, раздается звонок.

Дальше надо следовать поставленной задаче и обстоятельствам. Молодчага, сержант Сидорова!

– Не-ет, сержант – старший!

И для немецко-фашистских захватчиков настали черные дни: на них сверху падали гранаты, лился свинцовый дождь, ни одно свое передвижение врагу не удавалось утаить от советского командования, Иван все видел, запоминал и докладывал в штаб, а потом отдыхал, ловя на себе восхищенные взгляды старшего сержанта Сидоровой, вскоре ставшей Силиной.

Объяснить это редкое явление врачи, даже доктора наук, вызванные срочно из Москвы, не смогли, а жаль, ведь если бы получилось подвести под летательные приступы бойца научную базу, у нас появились бы целые дивизии воздушных гвардейцев, война закончилась бы гораздо раньше, возможно, и Гитлера удалось бы схватить за шкирку в каком-нибудь волчьем логове и по воздуху притащить на суд народов…

По вторникам и пятницам я, дрожа от нетерпения, ждал свежий номер «Пионерки» с продолжением приключений Ивана Силина, так как сюжет всегда обрывался в самом интересном месте: «…эсэсовцы, наставив шмайссеры на советского героя, сужали свой волчий круг.

– Тебе конец, Иван! – гортанно засмеялся головорез в черной форме и фуражке с мертвым черепом на тулье. – Сдавайся, русиш швайн!

– Гвардейцы не сдаются! Еще не вечер, проклятые фрицы… – шептал Силин, стискивая пальцами последнюю гранату и неимоверным усилием воли пытаясь вызвать в теле ощущение стремительной легкости, благодаря чему он мог летать, как птица.

Пытался, но не мог!

– Хенде хох! – осклабился эсэсовец…»

«Неужели Ивана возьмут в плен? – страдал я со вторника по пятницу. – Будут пытать, глумиться или, того хуже, нагонят фашистских преступников в белых халатах и разберутся, как и почему этот русский богатырь способен летать. И тогда над СССР понесутся тысячи фрицев с гранатами, автоматами, фаустпатронами…»

Слава богу, мне в отличие от Ивана удалось вызвать в себе состояние заветной легкости.