Совдетство. Школьные окна

Лиду держат под руки, она еле стоит на ногах, шепча: «Сыночек, как же так? Ламочка, как же так?» Ламочкой она меня звала в самом раннем детстве. Это уменьшительно-ласкательное от ламы. Я видел это животное в зоопарке около метро «Краснопресненская». Ну что вам сказать: оно похоже на голенастую овцу с шеей и мордой жирафа, с козлиным чубом и почти кроличьими ушами. Жуть! Странные фантазии приходят порой в головы счастливых матерей! А вот Тимофеич, скрывая отчаяние, он играет желваками и смахивает скупые мужские слезы.

Ничего не понимающий Сашка-вредитель жмется к безутешным Батуриным. Бабушки Маня и Аня, обе в черных платочках, по-старушечьи суетятся, раскладывая цветы у меня в ногах, поправляют складки алого галстука на моей груди. Догадаются ли мне повязать тот, на котором расписались ребята из нашего лагеря? Завещания-то нет…

Вот приносят венок от 348-й, на лентах золотом написано: «Гордости школы от безутешных одноклассников и учителей». Пацаны и девчонки робко толпятся возле гроба, отводя полные ужаса глаза от моего неживого облика.

Еще бы! Не каждый день приходится хоронить ровесника! Заплаканная Шура (она обязательно придет, обязательно!) кутается в большую черную шаль с кистями (я видел такую у них дома) и шепчет бескровными губами: «Это из-за меня, из-за меня, это потому что я переехала…» Ну и пусть так думает. У Ирины Анатольевны такое же лицо, как в тот день, когда от инфаркта умерла ее мама, – бледное, безучастное, потерянное… Еще бы: ни с того ни с сего лишиться любимого ученика, и вот он лежит перед тобой с запавшими глазами и чуть улыбающимися синими губами. Понятно, когда я наложу на себя руки (странное, кстати, выражение!), про разбитые школьные окна никто даже не вспомнит. Это же пустяк по сравнению с самоубийством пионера. Такого еще в нашем районе не было! И останусь я в памяти у всех почти отличником, председателем совета отряда, талантливым подростком, рисовавшим гипсовое ухо и читавшим про Делакруа… А вот и сумрачный Антонов стоит в сторонке, озирая толпу, помечая что-то в своей книжке, ему еще предстоит разбираться, кто все-таки довел ребенка до петли!

Прохожие граждане, увидав в раскрытые ворота траурное мероприятие, заходят, не сдержав законного любопытства, во двор, прислушиваются к разговорам и стенаниям, расспрашивают вполголоса:

– Батюшки, такой молоденький! Ну чисто – спит… Сколько же ему было?

– Двух недель до четырнадцати лет не дожил.

– Ай-ай-ай… А что же случилось?

– Руки на себя наложил.

– Никто не знает.