Совдетство. Школьные окна

Под звонком были приклеены две бумажки, одна ветхая, со списком жильцов, напротив каждой фамилии указаны цифры, означавшие, сколько раз надо надавить на кнопку, чтобы тебе открыл именно тот, к кому ты пришел. На второй бумажке, поновее, написали: «Звонок не работает». Мы долго стучали, и наконец нам открыла сонная женщина – на голове, под косынкой, бугрились бигуди.

– Макулатуры нет, – строго сказала она, оценив наши пионерские галстуки.

– Мы к Зубрилиной. Проведать.

– Чего? А-а… Четвертая дверь направо.

Действительно, издалека доносился крик, почти рев.

– Она же болеет, – захлопала глазами честная Дина.

– Чего? Ну, да – воспаление хитрости.

Мы долго шли по узкому коридору, стены были увешаны тазами, корытами и велосипедами, вдоль плинтусов выстроились самодельные сундуки с навесными замками. Проход был не шире турникета в метро, а торчащие с обеих сторон педали великов усиливали это сходство. На большой коммунальной кухне, насквозь пропахшей жареным луком, мы увидели нашу хворую одноклассницу: она, по-бабьи уперев руки в боки, базарным голосом орала на сгорбленную старушку, костеря ее за воровство, мол, зачем отлила себе бульона из чужой кастрюли!

– Выкипел, Катюша, выкипел… – чуть не плача, оправдывалась пенсионерка.

– Ага, а хлебушек наш усох или мыши сожрали?

Дина как староста класса прекратила это безобразие, а я как председатель совета отряда поддержал, напомнив Зубрилиной, что со старшими пионеру так разговаривать непозволительно.

– Что же еще делать, если она у нас хлеб ворует! Отрежет кусочек и думает, никто не заметит. А еще за генеральшу себя выдает… Самозванка! – добавила Катька, явно повторяя слова и даже интонации взрослых.

– Почему самозванка? – удивился я, рассматривая старушку: на ней была пегая вязаная кофта с протертыми локтями и старое длинное платье, когда-то, наверное, бархатное. Ноги – в суконные ботиках, а на голове что-то вроде тюбетейки.

– Потому что муж ее никакой не генерал, а предатель, к фашистам перебежал! – доложила одноклассница.

– Клевета! – зашлась старушка, тряся седыми кудельками. – Он в танке сгорел!

– Сгорел – и сгорел. А воруешь-то зачем?

– Я не ворую… Я взаймы… У меня пенсия… У меня глаукома…

Слово за слово, выяснилось: на улицу бабушка не выходит, потому что почти ничего не видит, даже днем, в глазах мутная темень, а соседей купить что-нибудь не допросишься.