Совдетство. Школьные окна

В цветочных же магазинах гвоздики только красные, белые и розовые.

Корень тут же сорвал золотой шар и заткнул за ремешок фуражки, став похожим на деревенского гармониста из фильма «Свадьба с приданым». Серый зашел за ограду и постучал в окно. Сначала за стеклом появилась очкастая Верка Коровина, потом испуганная женщина с волосами, намотанными на газетные клочки, а вскоре из дома вышел лохматый мужик в телогрейке. Во рту он гонял дымящуюся папиросу.

– Чего надо, молокососы?

– Не ваше собачье дело. Пошли отсюда, пока целы! Еще раз увижу – ноги оторву, шпана!

– Не шуми, папаша! – предупредил здоровяк. – За ним должок.

– Сказал, валите отсюда! А будешь цветы рвать – голову отверну!

– Полегче, дядя! – предупредил Серый.

– Полегче? Могу и потяжелее! – И мужик из-под стеганной полы достал фомку с плоской, как у змеи, раздвоенной головкой. – Ну как теперь? – Он перекинул железяку с ладони на ладонь.

– Мотаем! Псих ненормальный, – тихо приказал Сталин, а потом громко добавил: – Лечиться надо, папаша!

Мы вышли из мрака дворов на освещенную Бакунинскую улицу, в эту пору уже немноголюдную. Только у гастронома кучковался народ: наверное, что-то давали по килограмму в руки, и некоторые покупатели пришли с детьми, чтобы унести побольше. Лида меня тоже иногда берет с собой в магазин, чаще всего за гречкой или тушенкой.

– Почему-у? – удивляюсь я.

– Мы всем помогаем! – объясняет Лида.

– Особенно Кубе, – сквозь зубы добавляет Тимофеич, у него с Островом Свободы особые счеты.

Сталин остановился, пересчитал на ладони мелочь и улыбнулся, облизнув сухие губы:

– На пивняк хватит.

– Мне маленькую! – сразу предупредил я.

– А кто тебе даст большую, сынок? – ухмыльнулся Корень.

Они одобрительно загоготали, а я, к своему удивлению, подхихикнул, почувствовав в душе странное унизительное умиление. За гастрономом мы свернули направо, там, сколько помню, всегда был пункт сдачи утиля и посуды.