Или холл, в котором я катался на велосипеде. Недалеко и недолго, но там мы все были счастливы. В перешитой одежде и с картошкой отварной, жареной или толченой. И тут бац… Двухкомнатная панелька на окраине. И какая-то халупа в деревне, пафосно нареченная отцом, дача.
— Прогорело дело? — уже точно зная ответ, спрашиваю я. Спиридонов невесело улыбается.
— Конечно… Потом были долги и ещё большая нехватка денег. Я по-прежнему ходил в школу в центре, только ещё сильнее убеждался в своей никчемности. А отец делал вид, что так и задумывалось.
И вот знаешь что… Мимозы… Он таскал матери на каждый праздник какие-то убогие цветы, купленные у бабушек в переходах: то ромашки, то сирень или вот мимоза. Ее запахом для меня пахнет нищета, вечные скандалы, бабушка, что тянет семейку идиотов на своём горбу…
— Что с ней… — у меня стягивает горло, потому что боюсь предположить, что стало с единственным близким человеком для Васи.
— С кем? — он словно выныривает из воспоминаний. — С ба? Ничего. Живет на даче, два года назад заменили один из сосудов в кардиоцентре, в июле в Крым полетит с родителями.
— А как они? Там?
— Аааа! — он наклоняется да бутылкой и обновляет напиток. — Да все хорошо. Я тогда лет в тринадцать пошёл грузчиком работать. К шестнадцати понял, что хоть и кубики на прессе стали мечтой половины класса, но физической труд не для меня. Просто не выгоден. У вас в школе были факультативы? Нет? А у нас были. Я вот на журналистику пошёл. После школы, участь на филфаке, работал в нескольких журналах и одной местной газете.
Сообразил, что головой можно заработать больше. Как-то все легко шло. Я начал стоить нормальный дом. Все соки из себя выжимал. Пару лет назад только закончили. Ба рада, кур гоняет и мать с отцом. Грядки и свои закатки. Все хорошо сложилось…
— А ты? — я вдруг понимаю насколько разные воспоминания у нас. Для меня мимоза это запах бабушки, чая со смородинным вареньем, кружевных хрустящих салфеток. А для Васи это напоминание о детстве, отчасти тоже со своими радостями, но больше обидами.
На мать, на отца. На детей мажоров. На перешитые штаны. И вот сидит он такой со своими демонами внутри и я впервые вижу его настоящего: обозлённого, недолюбленного, одинокого. Не было Спиридонова в рваных носках и с окурком Примы, не было Василия в дорогих рубашках и со своим агенством. А был просто Вася. Без шелухи."
"— А я так и живу в этой чертовой панельке… — он расстёгивает верхние пуговицы рубашки и закатывает рукава.
