Спаси нашего сына

Чертыхаюсь мысленно, с беременными бабами близко я дел не имел, теперь, получается, нужно каждое слово свое контролировать? Да твою же мать…

— Ева, не вздумай реветь, — говорю четко и спокойно, — мне приятно, что ты предложила свою помощь, но я не хочу, чтобы ты себя утруждала. Не забывай, ты у меня в гостях, вот и отдыхай.

— В гостях, — шепчет она, и шмотки падают на пол из ее рук как дохлая кошка, — я и не забывала, Егор.

У Евы слезы размером с горох. Так и катятся по лицу, чуть ли не звенят, а я стою дурак дураком и на ее лицо, на прикушенную в отчаянии губу смотрю.

И понять не могу, что опять не так, только чувствую — виноват.

Виноватым, знаете ли, быть не очень приятно.

— Ева, — зову ее, но она головой мотает быстро-быстро, волосы, заплетенную в свободную косу, рассыпаются по плечам.

Я к ней, она от меня, шаг за шагом, так и двигаемся, пока Ева не упирается спиной в стену и смотрит затравленно в сторону. А я не могу так, и отступить не могу, сердце грохочет о грудную клетку, как молот о наковальню.

— Пусти, — Ева пытается пройти мимо, но я не отступаю. Кладу руки ей на плечи, вынуждая посмотреть мне в лицо.

Ева нехотя поднимает голову, я вижу ее глаза, полные слез, теперь она и не скрывается.

— Что случилось? — говорю тише, спокойнее, — я не хотел тебя обидеть, извини, если сказал что-то или сделал не так.

Ее плечи так напряжены, что кажутся на ощупь каменными, но когда я произношу эти слова, Еву отпускает, и вот она снова — нежная, мягкая, ранимая.

И очень желанная.

Это резко бьет в голову, и не только в голову, я наклоняюсь и нахожу губами ее рот. Наш поцелуй такой соленый, и слезы все еще катятся по ее щекам, теряются где-то в моей щетине, но мне пофиг.

Этот поцелуй нужен нам обоим, я ладонями берусь за ее лицо, чтобы не отвертелась, и мягко проталкиваю свой язык в ее рот.

Ева выдыхает шумно, чуть оседает, точно ноги ее не держат, и я тут же поворачиваю ситуацию в свою пользу: просто беру ее на руки.

Даже беременная она весит словно перышко, прижимается лицом к моей груди и говорит глухо:

— Только не на кровать, Егор.

Я в недоумении застываю, пытаясь понять, что за очередные капризы, а потом доходит. Это мне кажется, что Вика и все, что было связано с ней осталось давно в прошлой жизни, а по факту я еще не избавился до конца от ее вещей, и на кровати — постельное белье из этой самой прошлой жизни.

И Еву коробит, а я принимаю ее чувства.

— Хорошо, — киваю, — идем на диван.