И не только заглядывая, но и активно прикасаясь к оной.
— Какой же этот рыжий гад… страшный бабник! — сказала, словно сплюнула, Алекс.
— Почему страшный, вполне себе симпатичный, — поддела я.
— Раз симпатичный, забирай себе, — отрезала Алекс.
— Спасибо, он не в моем вкусе.
— Если дело только в острых ушах, то могу их рыжему подкорнать! — кровожадно прошипела она.
Да уж. Человеколюбием Алекс сегодня можно было убивать. Но не успела я ничего сказать, как подруга выпалила:
— Демоны, он меня увидел. Так, Нари, меня здесь не было.
И Алекс исчезла. Когда Стрела наконец отвязался от поклонниц и добрался до меня, я развела руками и произнесла:
— Алекс просила передать, что ее здесь не было. И даже не планировалось.
Думала, Стрела разозлится, а он — рассмеялся. Вот и пойми этих парней.
До дома я дошагала довольно быстро и, уязвленная словами Мейнхафа, засела за учебу.
Уже вечером в сумерках донесся странный звук из окна. Я насторожилась, на цыпочках подошла к подоконнику и, осторожно выглянув на улицу, потрясенно застыла.
ГЛАВА 10
Поломанный куст роз, в который я вчера выкинула обломки иголки, пел. Пел! И репертуар этого цветочного безобразия состоял исключительно из баллад о неземных чувствах. А с учетом того, что счастливо закончившаяся любовь у менестрелей была не в чести, то в конце каждой баллады кто-то из влюбленных умирал. Или оба. От неразделенных чувств, от коварства соперника, от козней врагов… Ну или хотя бы от гангрены.
Завывали розы столь пронзительно-заунывно, что я лично захотела отыскать в чулане лопату, чтобы закопать эту пакость.
Но потом подумала, что некромант гораздо эффективнее и прогрессивнее примитивного ручного труда.
Тай с такой постановкой вопроса была не согласна, но, как говорится, против демократии не попрешь. А за упокоение розового куста высказались все домочадцы единогласно, исключая юную некромантку. Она-то как раз ворчала, что демократия — это гадость и архаизм и незачем ее внедрять в прогрессивную монархическую форму правления.
Впрочем, ворчала-ворчала, а заклинание упокоения прочла.
И вроде бы куст даже сдох. Как выяснилось — до утра. А с первыми лучами солнца весь квартал услышал похоронный марш. Громкий и проникновенный. Розовый куст воскрес и мстил.
Утром за завтраком собралась вся семья. И даже Вир, вернувшийся накануне в семь вечера (задержался на занятиях по единому имперскому), присутствовал. Лица всех были под стать мелодии за окном. Даже каша в тарелках была какой-то мрачной, а не просто гречневой.
