Спорим, будешь моей

В глаза смотреть не могу, поэтому приблизившись, опускаю голову.

– Ответь мне на один вопрос, – мамин голос с каждым словом становится суровее. – Ты чиста?

В моей груди словно атомная бомба взрывается. Не убивает. Но все поражает и увечит. Немыслимой болью охватывает.

Знаю, что должна говорить правду. Но выговорить ее слишком сложно. Я все же скорее умру, чем поделюсь совершенным с мамой. Не могу. Стыдно до смерти.

Лгу я, и поражает это вранье меня. Влетает в раскуроченную грудь и адским огнем там все охватывает.

– Хорошо, – мамин голос смягчается. А мне еще хуже становится. Так и не осмеливаюсь поднять глаза. Сама себя проклинаю. – Я отцу сказала, что вы заболели. Одевайтесь и за работу. А позже… Решим, что делать дальше.

Как только мама уходит, Соня принимается усиленно возмущаться.

– Ненавижу этот дом, – одна из экспрессивных фраз, которые я улавливаю. – Хуже тюрьмы! Ненавижу! А ты… Глупая ты, Лиза! Если бы я встретила парня, хоть немного похожего на Чарушина, я бы от него никогда не отказалась!

Меня будто молнией поражает.

Прошивает через все тело. Застываю, пытаясь отыскать в закопченном мозгу какие-то здравые мысли.

– А я разве отказывалась? Я не отказывалась, – шепчу едва слышно.

– А что же ты сделала, когда на колени здесь падала? – расходится Соня. – Хочешь сказать, что не открестилась от всего, что у вас было? Пойдешь к нему?

– Не пойду, но… – сама сообразить не могу, что буду делать. – Я не отказывалась… Я его люблю и… – больше ничего сказать не получается.

Истерика начинается раньше, чем я понимаю, что оплакиваю.

Падаю, Сонечка едва успевает подхватить. Оседаем вместе на пол. Она хоть и не добивает меня, обе осознаем, что это по сути прощание. С моей любовью, с теми безумными эмоциями, которые Чарушин во мне вызывает.

– Может, если мы успокоим маму… Может, потом ты снова сможешь?.. – шепчет Соня, когда моя истерика на исходе сил стихает.

– Вряд ли я еще рискну… – хриплю севшим голосом. Эти слова не только горло, но и грудь раздирают. – Не переживу еще раз.

– Конечно же, переживешь! Успокоишься, наберешься сил и снова полетишь.

Едва Соня это говорит, вспоминаю о подаренном Чарушиным птичьем крыле. Нащупываю его под пижамой. Крепко сжимаю.

Есть ли надежда? Я не знаю. Но так хочется верить!

Мама занимает нас с Соней на весь день. Драим дом от самого дальнего угла до порога. Кожа на ладонях лопается от усердия. Сонечка то и дело ноет, а я молчу. Молчу, потому что чувствую – открою рот и снова разрыдаюсь. На душе туча висит.