Спорим, будешь моей

В тишине салона позволяю себе воскресить в памяти прошедшую ночь. Мать вашу, едва это делаю, миллисекунды, и меня будто на крутом аттракционе подбрасывает. Все внутри взмывает и скручивает до одуряющего жжения.

Вот вроде что-то такое предполагал, когда только все это между нами вспыхнуло. Но, сука, чтобы настолько… Да я попросту охренел от всего, что творилось с моим телом! Вштырило от Богдановой так, словно сразу несколько стимуляторов прямо в сердце рубанули. А потом уже оно само множило эту дичь и бешеными толчками раскидывало по телу.

Я забыл, кто я такой, и на каком свете нахожусь. Я просто не мог остановиться. Жил какими-то инстинктами, и они были такими мощными, что в какой-то момент потерял уверенность в том, что являюсь человеком.

И ведь развезло так лишь от того, что я ее целовал. Ничего больше. Ничего, блядь, больше.

Рвусь в академию только затем, чтобы урвать хоть малую часть этого безумия. Едва успеваю занять свое привычное место, вижу Богданову. Желудок сходу сворачивает. Сердце разгоняется и толкается в глотку.

Все мое тело напрягается. Замираю в предвкушении, понимая, что когда столкнемся взглядами, меня снесет. Жажду этого погружения. С головой хочу.

Минуту спустя меня ждет такое же жгучее разочарование – Богданова в мою сторону не смотрит. Впервые проходит, не подняв ни на мгновение взгляд.

Сердцебиение раздирает горло. Виски долбит пульс. Уши забивает шумом. Кровь бурным потоком несется по телу, и в какой-то момент кажется, что мышечная масса к херам растворяется.

Ничего, кроме этого кипения, не ощущаю.

Не знаю, как и по каким углам Богданова прячется, но я не вижу ее весь день. Не появляется она и на физре. Настроение не просто в ноль сливается. Ниже, вашу мать.

Еще и Кирилюк, пошел бы он на хрен, всю тренировку взъебывает. Не унимается, даже когда начинается дождь. Носимся под раздражающе-мерно секущими струями не меньше часа.

Не в курсе, какой температуры осадки. Я по-прежнему киплю.

– Чарушин, твою мать, шевелись!

Охота послать.

Серьезно.

Видит, старый хрен, что мы на пределе, и все равно подстегивает.

– Медленные, как куры. Дамы на сносях, вашу мать. Все! Конец моему терпению. Всем покинуть поле! На беговые дорожки, дамы! Десять кругов на время. Кто не вложится в одиннадцать минут, до конца семестра в запасе просидит!

– Гребаный мудак, – выдыхает Тоха.

– А если, блядь, никто из нас не вложится, че он тогда делать будет? Сам на поле выйдет? – хрипит Филя. – Бешеная скотина.